Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 15 – Наталья Шнейдер

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла — боялась спугнуть.

— Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

— Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

— Забавница какая, — прошептала Парашка. — Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.

Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

— Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! — донеслось снизу.

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

— Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

— Не серчай, тетушка, сейчас затащим, — примирительно сказала я. — И сама не стой на улице, не мерзни.

— А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

— Кто? В нашем дворе? — хмыкнула я.

— Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

— Тетушка, спасибо тебе, выручила, — сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. — И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

— Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

— Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

— Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается — только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного — похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже — метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

— Расскажи, тетушка, как торговалась? — спросила я.

Она оживилась.

— Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная — отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

— Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!