Книга Пути волхвов, страница 62 – Анастасия Андрианова

— А каков он из себя? – спросил Огарёк.

— Ты о ком?

— Ну, знахарь этот. Должен же я знать, кого мы ищем. Расскажи.

Я призадумался. Как рассказать о том, кто вроде бы неприметен обликом, но ярок чем-то незримым? Как отличить натопленную печь от нетопленной? А мимо пройдёшь – и ни за что не усомнишься, что к чему.

— Седоволос, но безбород, – произнёс я. – Немолод, но и не старик. Ростом чуть ниже меня, худощав, но силён. Часто бывает одет как бродяга. Хотя что там, он, по сути, бродяга и есть. Не признаёт дорогой и пёстрой одежды, при ходьбе часто опирается на любую найденную палку, а посоха своего не купит. На лице у него несколько тонких, как ниточки, шрамов, не всегда и заметишь. Нос прям, губы узки, глаза серые и колючие, как репьи. Прилипнет к тебе такой взгляд, и долго потом будет казаться, что никак от него отмыться не можешь.

Огарёк хохотнул.

— Так ты поэт, что ли, Кречет? Описал так, будто песню о нём сложить хочешь.

— Сам просил рассказать, а теперь глумишься, – упрекнул я парнишку. – Говорить долго, да толку мало. Если встретишься с ним, то ни с кем не спутаешь. Один он такой, с виду вроде обычный, а по сути могучий, как старый дуб.

— Любопытно даже. – Огарёк цапнул плоды бузины с ветки, низко склонившейся над тропой. – А звать его как? Имя-то есть у него?

— Все знахарем зовут, знахарем знахарей. Но свои знают его как Истода. Только он имени своего не любит, и при встрече так его не зови.

— Так и быть, – согласился Огарёк.

Дальше скакали молча, слушая только топот мягких пёсьих лап и щебет птиц. Лес вокруг нас понемногу редел. Пару раз мелькнули в кустах нечистецы: нагая лесавка да кто-то струхнувший и прикинувшийся выкорчеванным деревом, едва мы подскакали ближе. Великолесье так и зовётся оттого, что по сути это один бескрайний древний лес, но в любом лесу найдутся и непролазные чёрные чащи, и обширные светлые поляны, и чахлые перелески, и глубокие озёра, и печальные болота. Кое-где от Тракта отходят узкие дороги, как хилые притоки полноводной реки, и вдоль таких дорог тоже разрастались деревни, как грибы у гниющих пней, иные скрывались в чащах так умело и находились в такой связи с лесовыми, что несведущий ни в жизнь не наткнулся бы на такое селение.

Я с чувством мрачной предопределённости гадал, как хворь отразится на Видогосте, если он выживет. Оставит ли отметины на гладком мальчишеском лице? Пройдётся когтями по рёбрам? Останется рубцами, шерстью или чешуёй на белой коже? Будут ли его руки когтистыми и сморщенными, как лапы хищной птицы, или ноги превратятся в нечто уродливое, с вывернутыми наружу суставами и раздвоенными чёрными копытами вместо пяток? Как назло, разум предлагал самые безобразные картины, и я злился сам на себя, становился всё мрачнее, всё глубже увязал в чёрных думах. Но есть ведь гильдия Шутов, сплошь состоящая из тех самых уродцев, каким, как я думал, мог стать Видогост. И ничего, живут ведь…

Шутов, или скоморохов, по землям Княжеств всегда бродило великое множество. Редко когда скоморох оставался один – собирались группами или целыми ватагами до сотни человек. Издалека шумели жалейками, гуслями, домрами и бубнами, и по разухабистым песням делалось ясно, что грядёт представление, а то и целое игрище.

Как люди становились шутами, я не знал. Подозревал, что не от хорошей жизни цепляли на голову колпак, на лицо – маску, брали в руки инструмент или медведя на поводке и пускались странствовать по дорогам, никогда не зная, удастся ли переночевать под крышей и пообедать горячим.