Книга Пути волхвов, страница 175 – Анастасия Андрианова

— Сделаю.

Он вынул раскалённый нож из ведра и стремительным движением прижал к моей коже. Как я ни старался, а первый крик всё же не смог сдержать. Рудо встрепенулся, зарычал на Огарька, пришлось мне сквозь стиснутые зубы заверить пса, что всё хорошо. В комнате запахло палёным волосом и жареным мясом.

Огарёк калил лезвие и жёг мои рисунки, дробил мои сокольи крылья, и с каждым новым ударом боли я чувствовал, как умирает во мне что-то, что было со мной всю сознательную жизнь. По лицу Огарька текли злые слёзы, и сам я уже не сдерживался, шипел, стонал и плевался, не боясь, что распугаю в кабаке всех, кто пришёл помянуть Игнеду.

Только тогда, когда всё закончилось и Огарёк густо смазал мои руки мазью, я попросил принести браги. В чарку с брагой вылил половину настоя, который купил от боли, и твёрдо решил, что буду пить до тех пор, пока не упаду – пьяный или мёртвый.

Ниму казалось, что время замкнулось в кольцо или он сам начал сходить с ума. Тянулись серые, промозглые дни, а озеро, напротив, наливалось глубокими цветами, словно впитывало извне все краски. Оно притягивало взгляд: всегда, в любое время и любую погоду Ниму хотелось обернуться, чтобы не терять озеро из виду, а находясь в скоморошьем шатре – пересесть так, чтобы видеть хотя бы краешек через узкую щель прорези.

У скоморохов нашлась бумага. По всей видимости, их сундуки таили такие богатства, что трудно было бы придумать того, чего бы у них не оказалось. Правы были те, кто считал, что гильдия Шутов едва ли не богаче гильдии Торговцев Пушниной. За что люди готовы платить деньги, так это за смех, удивление и сладкий затаённый страх.

Трегор сказал, что любое моровое поветрие боится холодов и единственное разумное решение в их положении – остаться и подождать до морозов. Опустели дороги, закрылись ворота почти всех городов, и любой путник мог бы стать жертвой – либо болезни, либо безликих. Когда укроет зима Княжества, тогда можно надеяться, что Морь если не уйдёт, то хотя бы затаится. Скомороший князь позволил Ниму, Велемиру и Энгле написать по письму домой, а доставить их взялся хмурый скоморох-ворон: пообещал найти почтовых птиц, только Ним уже ни во что не верил. Если и отыщутся учёные птицы, кто позволит им влететь в города? Могут ведь и хворь на хвостах принести.

Помимо бумаги в сундуках обнаружились и угольные карандаши, и старые, насмерть засохшие краски, непригодные ни для чего и только занимающие место в сундуке. Ним был почти счастлив. Он тут же, не дожидаясь больше, дрожа от нетерпения и сладкого предвкушения, принялся рисовать скоморохов: разных, причудливых, занятых повседневными заботами.

— Так ты правда художник? – спросил Жернох, меченый с рогом во лбу, недоверчиво и жадно посматривая на наброски.

Ним смутился.

— Что-то вроде того. Хотел быть им, держал путь в Солоград, только, как у вас говорится, Господин Дорог запутал нить.

Жернох весело ухмыльнулся.

— Вижу, приживаешься в Княжествах, хоть по говору ясно: не местный, как абрикос в коробе с яблоками. Верно всё говоришь: как запутал, так и распутает, главное, ты не мешай ему, а то совсем другой узор пойдёт.

— Разве не нужно помочь ему? Ну, то есть я сомневаюсь, не вредит ли мне бездействие? – Ним запнулся. Всё-таки тяжело говорить, когда у твоего собеседника торчит рог посреди лба, а на ногах – утиные перепонки. Он оглянулся: Энгле помогал Оте плести рыбацкую сеть и не услышал бы, что Ним говорит такое о Господине Дорог.