Книга Белая королева, страница 141 – Евгения Сафонова

Я никому не назывался по имени. Так звали чудовище из легенд. Так звали глупца, который умер со всем, что утратил.

Лишь иногда, очень редко, я, как чётки, перебирал воспоминания. Цветы в соломенной корзинке. Холодные глаза под блестящей короной. Янтарь волос в проёме окна. Золото из соломы, пережившее их и обречённое пережить меня.

И имя, погребённое в сказках и мёртвых устах.

* * *

Когда он умолкает, в пещере уже не тьма – серость. Она давно заставила монстров отступить в недра горы, так далеко, что я едва различала фигуры в черноте.

Впрочем, даже когда они оставались рядом, за рассказом мне было не до них.

— Теперь ты знаешь, – сказал человек с утраченным, обесчещенным именем, которого я привыкла называть Чародеем. – Всё это время ты путешествовала с чудовищем из сказок. Каково тебе теперь?

Мне хочется сказать так много, но слова, теснящиеся в сознании, – штормовой океан, в котором так сложно найти один нужный ответ. Поэтому я не говорю, а делаю – то, что тянет сделать больше всего.

Я обнимаю его. Крепко, крепче, чем когда-либо обнимала тебя. Сперва кажется, что я обвила руками ствол дерева, недвижимого, безответного, но затем тёплые руки смыкаются на моей спине.

Я прижимаюсь лбом к плечу Чародея и закрываю глаза, наконец позволяя горячей влаге пролиться из глаз, которые жгло всю финальную часть этой проклятой сказки.

Однажды я научусь называть его именем, которое он ненавидит, которое мне и ему сейчас кажется насмешкой. Я верну ему это имя, верну ему его самого; но на это нужно время, много времени. Куда больше, чем у нас было и есть.

…поток мыслей вновь утыкается в плотину воспоминания, что скоро придёт пора расставания.

— Послушай, пташка, – молвит Чародей спустя вечность молчания. В голосе – привычная уже мягкость и непривычная хрипотца. – Во владениях той, к кому мы идём, может быть опасно. Когда мы достигнем их, останься у входа. Я сам могу увести оттуда твоего брата, если Белая Госпожа действительно его отдаст.

— Это должна быть я, – отвечаю я глухо. – Не думаю… что он уйдёт с незнакомцем. Если кто и сможет убедить его, это я.

Руки на моей спине сжимаются сильнее, прежде чем я слышу тихое и почти обречённое:

— Я не хочу, чтобы она забрала ещё и тебя.

— Ты будешь рядом в этот раз, – говорю я ему и его волку, чей шёпот я впервые за всё это время могу расслышать. – Ты не позволишь ей. Я знаю.

Он не возражает, лишь вздыхает (в этом вздохе вся тяжесть мира) и гладит меня по встрёпанным волосам. Так, как должен был и никогда не гладил меня отец перед сном, так, что мне снова хочется плакать.

Вместо этого я открываю глаза.

Наступает рассвет, с которым исчезают все чудовища. В свете, который он льёт на тёмную холодную землю, я вижу перед пещерой белого оленя: он ждёт, вернувшийся, чтобы услужить нам в последний раз. Закончить мой путь от осени к зиме, моё странствие от сказки к сказке.

Наконец привести к тебе.

Когда я выпрямляюсь, горизонт подсвечен тем же оттенком, что розы, оставшиеся в месте, где когда-то мы были счастливы. Которое когда-то мы с тобой называли домом.

Которое теперь мы оба едва ли сможем назвать таковым.

…«ты – мой дом».

Встреть меня, брат мой, любовь моя.

Я пришла за тобой.