Книга Белая королева, страница 108 – Евгения Сафонова

Я знала, что смотреть нельзя. Я прикрыла глаза ладонями и шла, почти не разбирая дороги. А потом услышала, что мать кричит, как не кричала никогда, и руки мои упали помимо воли, а тело само повернулось к полю боя.

В высокой арке, сквозь которую я так часто смотрела на лес, ждала чернота – гуще чернил, темнее самой чёрной ночи. Я заглянула туда – в голодную бесконечность, во мрак, в смерть; тьма навалилась на меня всей своей беспощадностью, подавила, раздавила, как мошку. Я ощутила себя погребённой под корнями гор.

Это не было атакой Тех, Кто в Круге. То было самое малое, что ощущали люди подле Них: осознание того, как мелок, как ничтожен, как быстротечен ты в сравнении с Ними. Всё равно что смотреть на небо и вдруг понять, что оно падает на тебя.

Потребовалось время, чтобы я снова нашла в этой тьме саму себя, услышала голос разума за паническими криками всего моего естества. И когда я прозрела и вновь увидела что-то помимо тьмы, я увидела, как отец, мой отец убивает тех, кто стоит рядом с ним, – людей.

А потом – как его грудь пронзает копьё моей матери.

Я закричала, но отец издал звук страшнее крика, пронзительнее воя: человек не способен издать такой. И когда то, что притворялось моим отцом, упало на землю, Те, Кто в Круге, скрылись во мраке. Следом и мрак исчез, впитался в летний сумрак, растворился в нём тушью в реке. Словно не было ничего, что оставило тела на земле, кровь на звёздных камнях, вдов и сирот, одной из которых стала я.

Так я узнала, что бывает с теми, кто не смог противостоять Им. Что порой требуется от тех, кто может.

Так голос в моей голове обрёл новые слова.

Ты не имеешь права жить, когда он умер.

Ты не можешь жить как прежде: как прежде ничего не будет.

Как ты вообще можешь жить, если конец один?

Когда мы вернулись домой после погребения, ты сел рядом со мной. Я неотрывно глядела на огонь в очаге, обнимая себя руками, словно это могло утешить и защитить.

Ты не спрашивал, как дела, – догадаться было нетрудно. Ты просто вложил мне в ладонь хлеб с мясом и велел есть, вложил в другую ладонь кружку и велел пить. Я сделала и то и другое, не чувствуя вкуса, не чувствуя разливающегося от горла тепла. Но есть и пить мне было нужно, и ты заставлял всех нас – и мать, полуживую от горя, тоже.

— Как ты можешь день за днём делать то, что должен, зная, что оно там? – сказала я, когда травяной отвар смыл последние крошки на моём языке. – Как можешь жить, зная, что оно рядом и ждёт за тонкой гранью? Помня, что за стенами твоего дома – война, конца которой нет и не будет?

Ты дал мне ещё ломоть хлеба с толстым куском оленины. Я поняла, что поесть – цена твоего ответа, и вонзила зубы в мясные волокна.

— На своей Тропе я столкнулся с волком. Он говорил, прежде чем я убил его, – произнёс ты. – Он преградил мне путь и сказал всё, что я не желал слышать, о чём не желал думать. Я дослушал и ответил ему, а потом бросился на него и воткнул копьё в его сердце. – Ты помолчал, глазами указав на еду в моей застывшей руке, напоминая мне жевать. – Тот волк до сих пор со мной. Я ношу его шкуру на плечах и его шёпот в голове. Я заставил его замолчать тогда, заставляю молчать и теперь, снова и снова. Он твердит, что мрак всесилен, что ночь пожирает даже свет каждого нового дня. Я возражаю, что свет побеждает её, раз за разом рождаясь вновь. Волк напоминает, что меня окружает тьма. Я выбираю смотреть на солнце.