Онлайн книга «Карнавал лжи»
|
Последние трели тают под мальчишескими пальцами. Канифоль со смычка осыпается, точно пыльца с крыльев бабочки. Опустив корду, Алексас открывает глаза, и Таша с Лив, не сговариваясь, аплодируют. – Ты лучший музыкант на свете! – пылко говорит Лив, пока Алексас кланяется и бережно укладывает корду в футляр. – Тебе надо во дворцах выступать! Тот, посмеиваясь, опускается на край Ташиной кровати: – Тебе просто не с кем сравнивать, юная лэн. – Что это было? – Шоссори, «Поэма». Вообще, сольно её не исполняют, но за неимением клавикорда… – И так здорово получилось, – хрипло уверяет Таша. – Ваша похвала, моя королева, – лучшая награда. Как ты? – Пре… кха… прекрас… кха-кха-кха… Алексас держит её за плечи, пока Таша сгибается в судорожном кашле. Музыка помогла на время забыть о болезни и боли, но те никуда не ушли: виски ноют, глаза горят, горло будто дерут изнутри кошачьи когти. Хорошо она Праздник Жатвы отмечает, ничего не скажешь… Хотя и другие немногим лучше: ливень за окном бесцеремонно барабанит по стёклам, праздничные огни среди поля расплываются в мокрой вечерней мгле. Ладно хоть жители Фар-Лойла загодя потрудились натянуть шатры – тучи последние два дня зловеще ползали туда-сюда, предвещая непогоду, но разражаться дождём не спешили, оттягивая удовольствие и нагнетая обстановку. Зато теперь – разразились. – Это всё потому, что вы купались, – заявляет сидящая на подоконнике Лив, когда Таша выпрямляется в постели. – Сами купались, а меня не взяли. – Холодно было, вот и не взяли, – с трудом выговаривает Таша. – Я же не думала, что кому-то приспичит лезть в воду, и он меня за собой утащит, какха-кха… как водный дух какой-то. – А вам, значит, не холодно было! – Как выяснилось, тоже холодно. – Алексас совестливо поправляет Таше одеяло. – Ну прости, прости. Я же не знал, что твоё здоровье настолько хрупкое. – Теперь знае… кха-кха… – Нет, так дело не пойдёт, – произносит Арон, секундой раньше толкнувший дверь в комнату. – Когда я уходил, ты так не кашляла. – Времена меняются, – подмечает Алексас едко, уступая амадэю место на краю кровати. – Хотя в ваши почтенные годы время, должно быть, имеет столь ничтожное значение, что этого легко не заметить. Тот, не слушая, кладёт одну ладонь Таше на лоб, другую – на горло. Смыкает веки – совсем ненадолго. Когда он убирает руки, Таша понимает, что чувствует себя вполне сносно. – А теперь спать. – Арон немедля поднимается на ноги. – Я забрал боль и жар, но излечивать тебя полностью не стал: пусть тело не отвыкает от борьбы. И лучше не мешать ему бодрствованием. Натягивая одеяло по подбородок, Таша думает о просьбе, которую ей давно хотелось, но было слишком страшно озвучить. Однако больные девочки имеют право на маленькие капризы… – Лягу, – всё же решается она, – если расскажешь перед сном что-нибудь интересное. – Например? – Про твоё детство. Табурет, на котором безмятежно раскачивается Алексас, со стуком опускается на все четыре ножки. Лив, рисующая рожицы на запотевшем стекле, замирает. Какое-то время Арон изучающе смотрит на приёмную дочь. – Как скажешь, – неожиданно соглашается он, опускаясь обратно на кровать. – С условием, что в процессе ты будешь пить свой целебный настой. Таша косится на кружку, стынущую на тумбочке: |