Книга Opus 2, страница 187 – Евгения Сафонова

…а ещё до сего момента Ева не задумывалась, как Герберт должен интерпретировать то, что она сделала сегодня. Её странное – для него – отношение к человеку, державшему её в плену.

Но даже если б задумалась, предположила бы какую угодно трактовку, кроме этой.

— Подумай ещё раз, – очень, очень тихо произнесла она, открывая глаза, – что ты сейчас сказал.

Она не знала, что Герберт увидел в её лице. Пожалуй, не хотела знать.

Но тиски на её плечах ослабли.

— Прости. Я не хочу ссориться. Тем более из-за него. – Некромант примиряюще погладил её руку: большим пальцем, коротким, незаметным движением. – Я просто хочу, чтобы ты поняла – твоё стремление видеть в людях лучшее не всегда применимо. Не всегда помогает. Перестань винить себя за то, что сделала не ты, с человеком, по которому не скорбит никто, кроме тебя.

Ева слышала, как тщательно он пытается смягчить голос. Как искренне хочет помочь. Понимала, как трудно всё это даётся ему, вынужденному наблюдать, как она играет в любовь с другим, а сегодня ещё и выразила иную, неподдельную любовь – не к нему. Понимала, что ей нужно успокоиться и объяснить, что это любовь не к личности, не к телу или душе, что музыка и её создатель ни разу не тождественны. И, наверное, не пытаться доказать, что и создатель всё же был не так плох: во всяком случае, не сейчас.

Жаль только, он выбрал последние слова, которые могли бы её успокоить.

— Снежана предложила мне уехать с ними в Риджию. Они знают, как вернуть меня домой. Может, узнают даже, как воскресить.

Она пожалела о сказанном ещё прежде, чем угасло последнее слово. Она сказала это не только затем, что Герберт должен был это знать – затем, что ей хотелось причинить ему такую же боль, как он причинил ей.

Она ожидала изумления. Гнева. Вопросов. Но он лишь побледнел так, что из них двоих куда больше стал походить на мертвеца.

— Так ты всё-таки хочешь вернуться.

Слова тоже прозвучали мёртво.

— Она… Герберт, она показала мне родителей. Сестру. Им плохо без меня. – Наплевав на возможных наблюдателей, Ева сжала его пальцы, желая уже не ранить, а донести то, что рано или поздно им всё равно пришлось бы обсудить. – Я никогда не говорила, что останусь здесь.

О последней фразе она снова пожалела. Это было жалкое, глупое оправдание, сорвавшееся с языка прежде, чем Ева успела его сдержать.

Снова поздно.

— Ты говорила, что никогда не ударишь меня по больному. Ты – моя боль. Стала ею. – Герберт смотрел на неё, как осуждённый смотрит на палача. – Значит, я не стою того, чтобы выбрать меня?

— Герберт, ты… ты не… ну почему ты сводишь всё к однозначности?

— Потому что это так. – Ладонь, иссечённая паутиной белёсых шрамов, накрыла её губы прежде, чем Ева успела ответить. – Я знаю, что ты скажешь. Ты уже говорила когда-то. Нельзя сводить всё к чему-то одному, мы не можем существовать ради единственной одержимости, даже если это любовь… Но я отдал бы тебе всё, включая жизнь. Ты могла в этом убедиться.

В словах звучала такая болезненная, скупая, трогательная нежность, что Еве снова захотелось плакать.

— Если бы от меня требовалось умереть за тебя, – сказала она, как только его опущенные пальцы позволили ей говорить, – я бы умерла.

— Если ты готова умереть за меня, почему не готова для меня жить?