Книга Opus 1, страница 118 – Евгения Сафонова

Когда дверь в комнату без стука распахнулась, Ева уже успела включить на планшете следующую серию приключений своего товарища по несчастью: обычного (как водится) японского школьника, угодившего в другой мир. Надеялась развеять тоску.

Зрелище Герберта, заносящего внутрь знакомый футляр (некромант нёс его перед собой, обхватив обеими руками с трогательной неуклюжестью), вогнало её в растерянность.

— Держи, – сказал Герберт сухо, опустив виолончельную обитель на кровать. – Надеюсь, я всё сделал правильно.

Поставив на паузу, Ева неверяще посмотрела на футляр. На некроманта, застывшего подле постели с обычным скучающим видом.

Снова на футляр.

Герберт не шелохнулся, когда она потянулась к застёжкам молнии, скрупулёзно соединённым в центре. И следил за ней таким взглядом, что, поднимая крышку, Ева ожидала чего угодно: пустоты, груды обломков, кучки пепла…

Внутри, мерцая струнами, улыбаясь эфой, поблескивая лаком, обливавшим гриф и деку, что хранили в себе две сотни лет созидания музыки, лежал целёхонький Дерозе.

Тим заглянул в Золотую гостиную, когда Кейл сидел за клаустуром: манжеты рубашки подметали чёрно-белые клавиши инструмента, пока пальцы сосредоточенно исчеркивали нотными строчками листы, стоявшие на пюпитре.

Увлечение Кейлуса Тибеля композицией при дворе считали блажью. Страсть к музыке в своё время погнала его на другой континент, в далёкий Лигитрин: в Керфи обучение музыке исчерпывалось частными преподавателями и школами, тогда как Кейлус мечтал стать настоящим музыкантом. В итоге в консерватории он провёл всего год – вместо пяти – и обучение так и не закончил, вернувшись домой. Причины остались туманными, но шептались, что его отец счёл увлечение музыкой недостойным своего наследника. И, главное, не слишком мужественным.

Учитывая некоторые наклонности Кейлуса, при дворе хорошо известные, недовольство покойного лиэра Тибеля можно было понять.

Композитором Кейлус считался весьма посредственным. Иных его сочинения и вовсе заставляли морщиться. Где благозвучие, привычная стройность формы, чистые и ясные гармонии? Откуда эта любовь к диссонансам, режущим уши, к мелодиям, в которых отсутствуют простота и естественность? Изломанные ритмы, гнетуще мрачные настроения, неясность композиции, издевательская патология гармонизации… Музыкальная натура Кейлуса Тибеля в приличном обществе единодушно считалась столь же неуравновешенной, больной и извращённой, сколь человеческая. И по всеобщему признанию огромной части его сочинений (за некоторыми удивительными исключениями) больше пристало бы звучать в преисподней, чем на балах и уютных светских вечерах.

Тим же просто считал всё это «приличное» общество сборищем тупых, желчных и ограниченных ханжей.

Увидев, что Кейл сочиняет, он хотел уйти: сбить творческий настрой легко – тем более вестями, о которых Тим собирался сообщить, – а вот вернуть куда сложнее. Но его уже заметили.

— Да, Тим? – выпрямившись и отложив перо, спросил Кейлус хмуро.

Конечно же, он знал: нарушить его творческое уединение в Золотой гостиной секретарь мог лишь по срочному делу. И одного взгляда на лицо Тима хватило бы, чтобы понять – дело это будет нерадостным.

— На табличке сообщение. – Приблизившись, Тим скупым жестом протянул ему небольшой, с ладонь, грифельный прямоугольник. Ноздри пощекотали тёплый аромат кедра и цитрусовая горечь, осевшая на длинных волосах Кейла, прихваченных лентой. – Ты оставил её в кармане куртки.