Книга Север и юг, страница 104 – Софья Ролдугина

Кожица у ригмы лопнула, и брызнул сок – желтовато-оранжевый, сладкий с характерным смолисто-хвойным привкусом.

«Значит, ригму я тоже люблю… И раньше любил, интересно?»

— Так речь-то не о нашем господине шла, – понизила голос торговка и оглянулась посмотреть, не подслушивает ли кто. – Знать, лорга об Эсхейд из Белого Города говорил.

— Эсхейд?

— Наместница севера. Страшная женщина, ой страшная. И с колдуном знается, Телором его звать. Два года назад проезжал он через Беру – ох и гневливый же человек… Ты бери ещё ригмы, странник. Хочешь, прямо в суму отсыплю?

— Да не откажусь. А я тебе чем могу пособить, добрая женщина?

Старуха попросила залатать ей крышу – так, чтоб ни под снегом не ломалась, ни от дождей не текла. Укреплять черепицу и штопать настил с помощью морт было несложно, такие задания часто поручали ученикам для тренировки. Размышляя над словами о кимортах, лорге и наместнице Севера, Алар так задумался, что перепутал что-то в потоках – и случайно раскрасил крышу в синий цвет, и сердце от этого в груди вдруг защемило, стало так больно и сладко, что к горлу подступил ком.

Так, словно подобное уже происходило раньше – но не с ним, а с кем-то другим, очень дорогим, незаменимым…

Торговка, впрочем, переменам обрадовалась:

— Синий – цвет неба! Ай, спасибо, странник, ай, удружил! Держи-ка ещё ригмы!

Увешанный сумками, Алар чувствовал себя вьючным гурном.

Дальнейшие скитания по городу никакой пользы не принесли. Киморты если здесь и бывали, то проездом, надолго не задерживались. Война шла вяло. Наместники востока и юга обменивались гневными посланиями, гонцы скакали туда-сюда, дружинников сгоняли то к одной деревеньке, то к другой… Но этим дело и кончалось. За зиму было только три серьёзные стычки, и то одна выросла из пьяной потасовки в трактире; зато шпионов обе стороны ловили усердно, тут Тайра не солгала – и человеку, попавшему под подозрение, грозила в лучшем случае высылка из Лоргинариума, а в худшем – смерть.

— Тут намедни одного, говорят, засекли кнутом, – покачал головой стражник, с которым Алар разговорился у таверны. – А хочешь знать моё мнение? Думаю я, что это дурь. Какие шпионы, если мы тут все родня? У меня вон на востоке брат живёт. А у тебя родичи есть?

— У эстры нет не имени, ни связей, только морт.

— Ну так-то да, а я подумал, а вдруг? Лицом-то ты от человека никак не отличаешься.

— Это другое.

Стражник поцокал языком, и беседа сама собой увяла.

Когда стало смеркаться, Бера окуталась туманом – словно озябшая девица накинула на плечи лёгкую пуховую шаль. Из печных труб струился сизоватый дым; в окнах, забранных ставнями, теплились жёлтые огни – свечи и лампады, и розоватые – «вечные» фонари на мирците. Шум ярмарки на главной площади доносился точно сквозь шерстяное одеяло: многоязыкий, многоголосый говор, гортанные северные песни, тоскливые флейты Ишмирата, вселяющие смятение в сердце… Когда слух уловил переливчатое, чистое звучание семиструнки, Алар улыбнулся: оно тоже напоминало о прошлом, о забытом, но в этих утерянных воспоминаниях не было тоски, наоборот, музыка несла умиротворение. Так одним своим появлением мать изгоняет кошмары из детской спаленки; так солнце растворяет ночные тени.

«Может, и мне как-то Рейну порадовать? – подумал он, нащупывая в кошеле, потяжелевшем после прогулки по городу, мелкие монетки. – Взять ей леденец на палочке или орехов в сахаре? А Тайре – зелёную ленту, под цвет глаз. Вот будет славный подарок на память».