Книга Бей или умри, страница 30 – Софья Ролдугина

…страх? У него? Не верю.

Огонь погас.

Шок был так силён, что меня едва не выкинуло из чужого сознания. Хорошо, что железная дисциплина эмпата оказалась сильнее; умение даже не отключать ненужные эмоции – неуверенность, страх, рефлективное избегание опасности, а действовать помимо них. Это как прыгнуть с парашютом – в первый раз нереально, инстинкт самосохранения парализует. Но потом знание становится сильнее страха.

«Я могу» – самое могущественное заклинание.

— Попробуй ещё раз.

Теперь я уже знала, откуда ждать подвоха, потому стала действовать в сознании Тейта так же, как в своём – и погасила чужой страх в зародыше, не позволяя ему вырасти в эмоциональный блок, сделать разум неуклюжим, беспомощным, способным только на неконтролируемую защитную реакцию. Перед мысленным взором снова замелькали образы – кратер, полный бесцветного огня, обожжённые ладони, узкое лицо, глаза чистейшей бирюзы – «Я тебе верю, Танеси Тейт, пожалуйста, прости» – осыпающийся пеплом череп и… и…

— Я тебе верю, Танеси Тейт, – произнесла я вслух – тем же голосом, с теми же интонациями, что и тот, из воспоминания.

Чёрная бездна в разуме была распахнута; страх, опьянение мощью, напряжение – всё оставалось неизменным, но теперь Тейт действовал так, словно ничего этого не существовало. И я медленно, очень осторожно начала вливать в него воспоминания о тренировках своего брата – приёмы опытного пирокинетика, которые никогда не могла бы применить на практике сама; ощущение гибкого, послушного жара в своих-чужих руках – как атласная лента, которая повинуется гимнасту. Затем – безмятежность разума Эрнана, псионика шестой ступени, который испытывал чувства лишь тогда, когда позволял себе это.

Конечно, я не могла прописать в Тейта новые навыки – учиться всегда нужно самостоятельно и только самостоятельно. Но показать идеал и направить к нему было вполне в моих силах.

— А теперь открой глаза.

Он послушался – и забыл, как дышать.

Вокруг нас шага на три, не больше, дрожало то самое бесцветное пламя. Оно касалось камня, однако не прожигало его – послушное, смирное. Пламя льнуло к моей одежде; испарялась грязь, исчезала плесень, въевшаяся в переплетение нитей. Оно с каждым вдохом проникало в мои лёгкие, но я всё ещё была жива.

— Вот видишь, Тейт. – Голос мне изменил; из горла вырвался какой-то едва слышный шёпот, нежный до интимности. – Ты можешь.

По ощущениям прошло уже несколько часов; я оставалась в сознании лишь потому, что между нами мерно раскачивался маятник резонанса; каждый мах – прилив сил и слабая фоновая боль-напоминание.

Рыжий встал, выпутываясь из моих объятий. Он всё ещё пребывал в точке безмятежности – над эмоциональными блоками, сдавливающими его естественную силу до чего-то густо замешанного на инстинктах, неуправляемого и непредсказуемого. Повинуясь осознанному желанию, бесцветный жар сжался, окружая нас ореолом не больше ладони в ширину. Тейт наклонился и взял меня на руки, а затем побежал, окружённый пламенем – вверх по скату пещеры, затем через туннель. Нассова трава притихла, прикидываясь мёртвой, и с шелестением прильнула к камню так, словно хотела в него впитаться.

Кажется, она боялась.

Если честно, я тоже.

А снаружи было сыро – по скале стекали целые ручьи, точно недавно прошёл ливень. Солнце уже почти опустилось за линию гор. Закатное небо расцветилось всеми оттенками оранжевого и красного, и парящий в вышине Шекки сливался с ним без всякой маскировки. По краям от расщелины нассова трава распушилась, как на клумбе, и выбросила несколько изумительно красивых ажурных кистей сливочно-жёлтого цвета – крупных, в человеческий рост величиной. Цветочные лепестки трепетали на ветру.