Онлайн книга «Всё зло земное»
|
Поклонилась. Соболя́ по подолу запорошило снегом. — Давным-давно мучила меня загадка. Обещала я, что, коли решу её – выпущу всех птиц, каких найду у торговцев в Крапиве-Граде. Пришёл день. — Что за загадка, матушка? – раздалось из толпы. — Почём воробья берёшь? — Антиповы воробьи хворые, моих покупай! Царица улыбнулась только: — Никого не обижу. Велимира, Белослава, подойдите ко мне, невестки мои. Иван нахмурился, взял лягушку в руки. — Тише, тише. Ничего дурного она не сделает, – успокоила его Василиса. Толпа расступилась. Царские невестки в куньих шубах двинулись к саням, к Гневе. Та оделила их монетами из мешка, кивнула на ряды клеток. Оглянулась, приметила девчонку в зипуне с чужого плеча. Протянула и ей резан. Подняла глаза на толпу, с улыбкой раскинула руки. Детвора бросилась к царице, будто ручьи, пробиваясь сквозь зипуны, армяки[145] да шубы, сквозь зимние толщи весенними искрами. Блестели резаны, опускаясь в детские ладони. Кричали птицы. Завёл песню гусляр, захохотали, выскочив к саням, скоморохи. А Ивану вспомнилось, как батюшка однажды ему – резаны давал – благостыню пода́ть калечным ратникам… Тем временем заохали на торгу бабки: — Что ещё за гулянье такое! — Хорошее вроде дело, но гомону сколько… — Детишек-то зачем завлекать? Царское золото до добра никого не доводит. — И то правда: царица-то, гляди, как месяц истаивает, бледнее снега уж стала. — А волосы-то поди седые под треухом. — Но жемчуг-то какой, ишь!.. За такой и седых кос не жаль. Василиса ёжилась, жалась к Ивановым ладоням. А царица уж весь мешочек раздала, все резаны. Вытряхнула последний в ладони Алёшке-конюху. Звонко велела: — Не торгуйтесь, дети мои. Покупайте птиц! Иван едва успел подхватить лягушку да отпрыгнуть за столб у лабаза. Дети бросились к птицам, зазвенели клетки. Заплакали сосульки чёрными от сажи слезами. Капля упала на Василису, Василиса охнула. — Будто батюшка прикоснулся… Иван… Он меня ищет! Золотая юркая птица вырвалась из неловких рук, взмыла под крыши, заметалась, вылетела наконец на свободу, к небу, и помчалась, роняя перья. — Птенец жар-птицын, гляди! – кричали мальчишки. Смех, гомон, топот такой стоял, что снег растопило и тучи разошлись над Птичьей слободкой. Распахивались клетки, птицы взлетали в небо, оно пестрело, искрясь, медью, золотом, серебром, зеленью и синью, алым и голубым. Этот блеск ложился на снег, на слюдяные да паюсные[146] окна, на деревянные срубы. Сугробы превращались в шёлковые полотна, слюда блестела вишнёвым, брусничным, маковым, а деревянные стены лазурью и белизной расходились вширь и ввысь. Птицы поднимались, кружили – выше, выше, цветной суводью, оглушительно щебеча. Сама зима заглянула в слободку, заставила заскрипеть снег, заискриться ветер. Узорами расписала брёвна, покрыла лица румянцем. Пролилось вино. Снег заалел, поднялось тепло от утоптанных троп. Показалось, что потянулся по избам, вперемешку с морозными кружевами, вьюн, и разошлись маки, и солнце выкатилось золотым цветком на самую макушку неба. Засверкали купола церквей, зазвенели колокола. Снова сошлись тучи, но било сквозь них солнце. Повалил колючий искристый снег, смешиваясь с птичьими перьями, с ликующим свистом. Таял на лету, обращаясь в солёный дождь, и в солнечном блеске виделись неясные тени. |