Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 19 – Джек Холбрук Вэнс

Лицо Эатре подернулось едва заметной усмешкой:

— Разве я препятствую? Ищите сколько хотите, где хотите. В хижине мальчика нет – его здесь не было ни сегодня, ни в любой другой день после пострижения.

Геаклес забежал за хижину и стал призывно махать рукой из-за угла. Брезгливо подбирая рясы, хилиты пошли посмотреть, что там делается. Геаклес возбужденно указывал на скамейку в саду:

— Он там сидел! Женщина уклоняется от ответа.

Оссо надменно выпрямился:

— Женщина, так ли это?

— Что из того? Скамья не несет на себе скверны.

— Тебе ли судить о таких вещах? Где отрок?

— Не знаю.

Оссо повернулся к Геаклесу:

— Проверь, вернулся ли он в общежитие, и приведи его сюда.

Геаклес с великим усердием бросился к храму, напряженно работая руками и ногами. Через пять минут он вернулся, ухмыляясь и часто дыша, как собака:

— Идет, уже идет!

Мур медленно вышел на дорогу.

Оссо отступил на шаг. Широко раскрыв глаза и слегка побледнев, Мур спросил:

— Вы хотели меня видеть, духовный отец?

— Вынужден обратить твое внимание, – сказал Оссо, – на тот прискорбный факт, что ты праздно околачивался у дома матери, как молочное дитя, и праздно бренчал на кабацком инструменте.

— К сожалению, духовный отец, вас неправильно проинформировали.

— Вот свидетель!

Мур покосился на Геаклеса:

— Он сказал неправду.

— Разве ты не сидел на скамье, на женской скамье? Разве ты не взял музыкальный инструмент из женских рук? Ты осквернился женским духом, тебе нет оправдания!

— Эта скамья, духовный отец, раньше стояла под храмом. Ее выбросили, я перенес ее сюда. Заметьте, она стоит далеко от хижины, за садовой оградой. Хитан – мой собственный, его сделал и подарил мне мужчина. Перед пострижением я прокоптил его в храме дымом агафантуса – от него до сих пор воняет. После этого я хранил его в шалаше для упражнений. Шалаш я построил своими руками – вот он, видите? Я не виновен ни в каком осквернении.

Оссо возвел к небу слезящиеся очи, собираясь с мыслями. Два чистых отрока ставили его в смешное положение. Фаман Бугозоний с изобретательностью, заслуживавшей лучшего применения, избежал действий, приводивших к откровенному осквернению, но сама изобретательность его указывала на развращенность и испорченность… Геаклес Вонобль, будучи неточен в утверждениях, сделал правильное заключение о нечистоте помыслов другого отрока. Как бы то ни было, невзирая на софистические увертки Фамана Бугозония, подрыв авторитета ортодоксального учения был абсолютно недопустим. Оссо произнес:

— Сад за хижиной матери – неподобающее убежище для чистого отрока.

— Не хуже любого другого, духовный отец. Здесь, по крайней мере, я никому не мешаю, предаваясь отвлеченным размышлениям.

— Отвлеченным размышлениям? – хрипло спросил Оссо. – Разучивая джиги и кестрели, пока другие чистые отроки ревностно предавались молитвам?

— Нет, духовный отец, музыка помогала сосредоточению моих мыслей, в точном соответствии с вашими рекомендациями.

— Что такое? Ты утверждаешь, что я рекомендовал подобные занятия?

— Да, духовный отец. Вы говорили, что вам на стезе аскетического самоотвержения помогло завязывание в уме воображаемых узлов, и разрешили мне использовать с той же целью музыкальные звуки.

Оссо снова отступил на шаг. Два хилита и Геаклес смотрели на него с ожиданием. Оссо сказал: