Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 127 – Джек Холбрук Вэнс

Этцвейн повесил бинокль на деревянный крючок:

— Откуда у них сабли? Котлы тоже металлические – у нас такие ни за какие деньги не купишь.

Казалло хихикнул:

— Драгоценные котлы – а варят в них траву, листья, черных червей, дохлых ахульфов – живых, впрочем, тоже – все, что могут запихнуть в глотку! Я частенько гляжу на них в бинокль.

— Они когда-нибудь интересуются гондолами? Пара рогушкоев могла бы разломать рельс за одну минуту.

— Рельсы они не трогают, – почесал в затылке Казалло. – Такое впечатление, что им дела нет до некоторых вещей, будто они не существуют. Когда рогушкой не ест и не совокупляется, он сидит на корточках – и все тут. Не знаю, что у них в голове. Может, они вообще не думают. Местный пассажир, горец, рассказывал, что прошел по тропе мимо двадцати рогушкоев, сидевших в тени. Я спрашиваю – они спали? Он говорит – нет. Даже не пытались его поймать. Общеизвестный факт – рогушкой не нападает на мужчину, если тот не защищает женщину и если рогушкой не голоден. Голодный рогушкой отправляет в котел все съедобное, а мужчины, с его точки зрения, очень даже съедобны.

— Была бы у нас бомба, сегодня мы могли бы уничтожить пятьсот рогушкоев, – заметил Этцвейн.

— Не слишком удачная мысль, – отозвался Казалло, считавший своим долгом критиковать или опровергать любое мнение Этцвейна. – Если с гондол начнут бросать бомбы, рогушкои догадаются разломать рельсы.

— Можно бомбить с гондол, не привязанных к кареткам.

— Как вы себе это представляете? Бомба падает прямо вниз, а в свободном полете управлять парусом так, чтобы гондола оказалась точно над стойбищем, очень трудно. Если бы на гондолах стояли двигатели, другое дело – но из прутьев и стекла не смастеришь двигатель, даже если кто-нибудь сохранил древние чертежи.

Этцвейн сказал:

— Парусная гондола неповоротлива, зато планер хорошо маневрирует.

— С другой стороны, – не сдавался Казалло, – планер должен рано или поздно приземлиться, тогда как гондола всегда может подняться на безопасную высоту.

— Я говорю об уничтожении рогушкоев, а не об организации приятных и безопасных воздушных экскурсий! – отрезал Этцвейн.

Казалло только рассмеялся и отправился в рубку поиграть на хитане – достижениями в этой области ветровой очень гордился.

Они летели в самой глубине Дебрей. Всюду горбились в небе серые скальные хребты. Пазовый рельс круто поворачивал вверх, направо, налево, вниз – в зависимости от частых изменений рельефа. Перепады высоты вызывали тряску, килевую качку, неприятные ускорения. Крутые повороты в горизонтальной плоскости требовали от ветрового постоянной коррекции положения паруса и длины тросов. По возможности пазовый рельс прокладывали перпендикулярно направлению преобладающих ветров, чтобы обеспечивалась возможность двухстороннего движения. В горах, однако, ветры то и дело менялись, налетая неожиданными порывами со всех сторон, в том числе навстречу, время от времени точно вдоль пазового рельса. В таких случаях ветровому приходилось поворачивать парус круто к ветру, наклонять гондолу и подтягивать ее вниз, к самому рельсу, чтобы свести к минимуму воздействие встречной составляющей соотношения сил. Если ситуация ухудшалась, он натягивал тормозной трос, прижимая ролики ходовой тележки к боковой поверхности паза. В худшем случае, когда с ревом и свистом налетали штормовые встречные шквалы, ветровой просто отказывался от попыток дальнейшего продвижения вперед и дрейфовал обратно к предыдущей станции или к ближайшему разъезду.