Книга Год Горгиппии, страница 20 – Софа Вернер

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

— Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

— Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

— Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

— Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

— Что?

— Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

— В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.