Книга Год Горгиппии, страница 116 – Софа Вернер

В Масетике мои боли усиливаются сами собой. Травы, которые в семье Лазаря сжигают для умиротворения, помогли мне лишь в первый вечер – а нам предстоит провести здесь ещё много невыносимо болезненных для меня мгновений.

— Ксанфа опаздывает, – раздражённо говорю я, придерживая подмену рукой. Кажется, я неправильно её прикрепил сегодня утром. Словно в сочленении плоти и дерева, под ремнями, застрял камушек. – Почему она опаздывает?

Лазарь лишь привычно хмыкает, наверняка мечтая подначить меня по поводу «колхидской спешки», которой я здесь заразился. К Шамсии надо приделать узду, как к лошади, потому что она постоянно норовит раствориться в толпе. Так же, как вела себя, когда мы были на базаре, заглядываясь на каждую безделушку каждого торговца. «Я нашла тебе ожерелье из камешков в цвет твоих глаз!» – сказала она и слегка придушила ниткой вокруг шеи.

— Ты за это ещё и золотом заплатила? – недовольно ворчу я, перебирая ожерелье под палящими лучами на площади.

— Мне просто так дали, на победу, как возможной будущей чемпионке! Люди в Колхиде чудесные, – она хитро подмигивает мне. Это то, что в Шамсии чувствуется почти постоянно, – толика лукавства. В моём ожерелье камушки коричневые, в её – почти чёрные, а у Лазаря – да, ему тоже досталось, и так ему и надо! – самые красивые, голубые с переливом. – Я приберегла ещё и для Ксанфы. Это объединит нас…

— Мы соперники, – замечаю я.

— Мы команда, – Шамсия недовольно хмурится. – То, что мы избранники разных Богов, скорее роднит нас, как их самих, а не разобщает. И вообще, ты чувствуешь себя… как?

— Никак, – огрызаюсь я, хоть она и участлива (я теперь не нуждаюсь ни в жалости, ни в единении, ни в помощи). – Ты сомневаешься, что величайший атлет Союза сможет немного постоять на улице?

Кто бы ни растил эту девочку, свою родительскую ношу они несли достойно. Шама знает, когда замолчать, понимая своё место, но при этом и умеет прыгнуть с этого места так высоко, что уцепится за любую перекладину, недосягаемую для других. Если не знать, что за её плечами ничего, кроме ума и сноровки, – можно подумать, у неё с детства было всё и даже больше. И тем она нам всем нравится.

Лазарь, лениво привалившись к скале, без остановки водит грифелем по бумаге, которую умудрился обменять здесь у знакомых на диковинки из Синдики. Удивительно, но, как только Шамсия просит, он сразу показывает ей набросок – её же портрет (на котором общими линиями на фоне я, кривой и злой). Именно Лазарь уговорил меня взять Шаму с собой, намерения его самые добрые – нечестно, по его мнению, если я Шаму первую с дистанции сброшу, оставив без гроша в Синдике.

Она несколько раз подпрыгивает, радуясь подарку, пока не оступается. Поморщившись, остаётся стоять, поджав одну ногу. Я смотрю на это ненамеренное копирование меня и приосаниваюсь, хоть всё тело и сковывает.

— Можно мне оставить себе? – ласково вопрошает Шамсия, указав на рисунок в руках Лазаря, и он безропотно отрывает листок с её портретом, осторожно передавая его в её руки. Шамсия бережно складывает набросок, как нечто драгоценное, и суёт в кармашек на поясе, застёгивающийся бронзовой иголкой.

— В вопросе мотивации ты всех нас уже победила, – слова хвалебные, но мой тон звучит раздражённо.

— Что такое мотивация? – она поднимает на меня округлившиеся карие глаза, такие же большие, как глиняные диски для метания. – Ладно. Будешь сухой виноград?