Книга Ухожу к бывшей жене, страница 30 – Елена Валерьева

Я не выдержала и обняла её. Она пахла морозом, духами и чем-то очень старым, родным, несмываемым — как детство, в котором ты можешь сколько угодно злиться на мать, но всё равно точно знаешь: если придёт настоящая беда, именно к ней потянутся руки.

— Мам, — пробормотала я ей в плечо. — Только не говори, что всё к лучшему.

— Не скажу. Пока это к чёрту.

— Спасибо.

— Но потом, возможно, и к лучшему.

— Мама!

— Всё, молчу.

За ужином нас было пятеро и две собаки. Рэм, к слову, уже связался с соседями — шучу, и за ним вечером обещали зайти. До этого момента он успел:

съесть половину детского печенья,

очаровать маму,

получить от Вики прозвище «антидепрессант с хвостом»

и лечь рядом с Гусём так, словно они были давними подельниками.

Гусь, видимо, считал его временным помощником по хаосу.

Мы ели котлеты, пюре и салат из того, что нашлось в холодильнике. За окном уже стемнело. Фонари засыпало снегом, и двор был похож на открытку, в которую кто-то забыл добавить счастливый смысл. Мама долго молчала, а потом всё же спросила:

— Он звонил?

— Нет.

— Писал?

— Меня я заблокировала. Вике написал — получил по заслугам.

Мама посмотрела на внучку.

— Что написала?

— «О своей совести побеспокойтесь сами», — спокойно ответила та.

Мама медленно кивнула.

— Растёт женщина.

— Ага, — сказала Нина. — Растёт так хорошо, что я уже сама её иногда боюсь.

Егор ковырнул вилкой котлету и спросил:

— А совесть — это где?

Мы все на секунду замолчали. Потом мама ответила:

— У некоторых очень глубоко.

— А у Артёма где?

— Видимо, под бывшей женой, — буркнула Нина.

— Нина! — шикнула я.

— Что? Я шёпотом почти.

Но после этой фразы меня вдруг так пробило на смех, что я не смогла остановиться. Сначала захихикала. Потом захохотала в голос. Потом уже плакала и смеялась одновременно, потому что всё внутри было слишком натянуто, слишком переполнено, и вот эта грубая, идиотская фраза просто стала последней спичкой.

Мама испуганно посмотрела на меня. Вика закатила глаза, но тоже улыбнулась.

Егор спросил:

— Мам, ты нормально?

— Нет, — выдохнула я сквозь слёзы. — Но мне почему-то очень смешно.

Нина встала, подошла и просто обняла меня за плечи.

— Это истерическое, — пояснила она семье. — Но качественное. Пусть выходит.

Я уткнулась лбом ей в живот и смеялась так, будто от этого зависело, переживу ли сегодняшний день. Потому что иногда смех — единственная форма выживания, которая не требует аптечного рецепта.

Позже, когда все разошлись по комнатам, когда мама уехала, пообещав на завтра суп, когда Нина наконец сдалась и поехала к мужу «напомнить ему, как сильно ему повезло», а дети затихли, я осталась одна в гостиной. Только я, лампа у дивана, снег за окном и белые розы на комоде.

Я сидела, поджав ноги, в старом тёплом свитере, и смотрела на цветы.

Они были красивые.

Честные.

Ничего не обещающие.

И, может быть, именно поэтому так цепляли.

Не как признание.

Не как вторжение.

Просто как мужской жест без фальши. Как будто кто-то увидел во мне не только источник собачьих проблем, но и женщину, которой можно послать цветы, не ожидая взамен немедленного душевного стриптиза.

Я взяла карточку ещё раз. Провела пальцем по словам.

«Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб»

И улыбнулась. Потому что, как ни крути, чувство юмора у него было прекрасное.