Книга Развод. Цветущий сад, страница 8 – Яра Славцева

Марина не была маскировкой в плохом смысле.

Она была моей попыткой спасения.

Я правда любил её. По-своему. Настолько, насколько мог любить человек, который половину себя запер в подвал и потерял ключ.

Первые годы всё было почти счастливо. Дом, поездки, секс, рождение Тимофея, потом Алины. Я вкалывал, поднимал бизнес, расширял сеть клубов. Марина всё меньше работала, всё больше занималась домом, детьми, садом, какими-то своими растениями, которые я тогда считал красивым фоном к нормальной семейной картинке. Мы играли свои роли качественно. Иногда я даже верил, что это и есть моя правда.

Потом стало тесно.

Сначала незаметно. Раздражение на бытовые мелочи. Её усталость. Моя усталость. Её желание поговорить. Моё желание, чтобы меня оставили в покое. Она тянулась ко мне — не только телом, разговором, вниманием, присутствием. А я всё чаще чувствовал себя под лупой. Виноватым ещё до совершённой вины.

Когда появилась Ильяна, я не думал, что всё зайдёт так далеко.

Она пришла в сеть как перспективный тренер. Молодая, яркая, с идеальной дисциплиной и тем особым типом уверенности, который действует на людей как энергетик. Клиенты липли к ней пачками, другие тренеры хотели такое же тело, управляющие — такие же показатели. Я заметил её сразу. Не потому что она была красива. Точнее, не только поэтому. В ней не было стыда. Ни капли. Она двигалась так, будто мир обязан смотреть.

Меня это одновременно бесило и тянуло.

Первый раз всё случилось после корпоратива. Глупо, банально, почти по анекдоту. Я выпил больше обычного, она предложила отвезти меня, потому что водитель уже уехал. Мы сидели в машине на подземной парковке, она что-то рассказывала про соревнования, смеялась, а я смотрел на её рот и понимал, что больше не могу жить как раньше. Или могу, но это уже будет не жизнь, а плохо сыгранная роль в спектакле, который я ненавижу.

Она поцеловала меня первой.

Я мог остановить.

Не остановил.

Потом была паника, стыд, попытка всё оборвать. Потом снова встречи. Потом зависимость — не только от неё, сколько от того чувства, которое возникало рядом: я переставал быть склеенным из чужих ожиданий.

Только свобода, которую я так ждал, почему-то пришла не чистой, а грязной. С враньём. С Мариниными глазами. С детьми. С двойной жизнью, от которой я уставал ещё сильнее, чем от прежней.

Ильяна не хотела скрываться вечно. Она вообще не понимала, как можно жить в полутонах.

— Ты либо выходишь из тени, либо обратно туда залезаешь, — сказала она как-то. — Но сидеть на двух стульях вечно не получится.

Легко говорить в двадцать шесть, когда у тебя нет семьи, детей, репутации, бизнеса, родителей, которые до сих пор звонят и спрашивают, почему ты редко водишь сына на хоккей.

Я тянул. Ильяна злилась. Марина всё больше чувствовала фальшь. Дом становился местом, где я физически задыхался, а всё равно возвращался каждый вечер, потому что не знал, как разрушить его красиво.

Красиво не вышло.

Я вышел из ванной и услышал, как в детской Алины Марина что-то тихо говорит дочери. Голос у неё был хриплый, уставший, но ровный. Она всегда умела держаться ради детей. В этом было что-то, что я одновременно уважал и принимал как должное. Наверное, именно так люди и ломают других — постепенно, пользуясь их силой как сервисом.