Книга Развод. Цветущий сад, страница 30 – Яра Славцева

— А сына?

— Он не хочет.

— Обижается?

— Имеет право.

Ильяна откинулась на спинку стула.

— Ты слишком охотно раздаёшь всем право на агрессию к себе.

Я посмотрел на неё устало.

— А ты слишком охотно всё меряешь силой.

— Потому что мир так и работает.

— Нет. Не только так.

— Да ладно? — Она усмехнулась. — Ты ушёл из семьи к женщине, бизнес висит на репутации, сын тебя ненавидит, бывшая начинает подниматься, а ты всё ещё хочешь играть в гуманизм?

Слова были точными, холодными, как скальпель.

И я вдруг понял: Ильяна не просто не умеет жалеть. Она не верит в ценность мягкости как таковой. Для неё мягкость всегда была дверью, в которую врываются сильные и забирают последнее. Значит, нужно быть сильнее. Жёстче. Быстрее. Красивее. Опаснее. Победительницей.

Рядом с таким человеком можно чувствовать себя живым. Но нельзя чувствовать себя прощённым.

— Давай не сегодня, — сказал я.

Она изучающе посмотрела на меня.

— Ты ещё не понял, да?

— Что именно?

— Что в новой жизни старые иллюзии не переносятся багажом.

Я усмехнулся без радости.

— А у тебя есть методичка?

— Есть опыт.

— В двадцать шесть?

Она не обиделась. Только пожала плечами.

— Иногда этого достаточно, чтобы не врать себе после сорока.

Мы замолчали.

Я смотрел на отражения бокалов, на движения официанта, на свои руки, сжатые слишком сильно.

И думал о том, что Марина сейчас, возможно, сидит дома над своими чертежами. Или возится с детьми. Или копает тот жалкий клочок земли у новой квартиры. И впервые за много лет делает что-то не потому, что «надо для семьи», а потому, что это её.

Эта мысль вызывала во мне странную смесь раздражения и уважения.

Плохое сочетание.

Очень мужское.

Защита проекта оказалась страшнее, чем сам развод.

По крайней мере, так мне казалось в среду вечером, когда я в третий раз переставляла слайды местами, пыталась сократить устное выступление до восьми минут и одновременно варила макароны, искала Алинину сменку, отвечала на письмо юриста и спорила с Тимофеем о том, что в школу всё-таки нужно идти, даже если жизнь несправедлива.

— Мам, ты меня вообще слышишь? — возмущённо спросил он.

— Слышу, — машинально ответила я, не отрывая глаз от экрана.

— Тогда почему отвечаешь «угу» на всё подряд?

Я подняла голову.

Он стоял в дверях кухни, худой, вытянувшийся за последний месяц так резко, будто тело тоже пыталось сбежать из старой жизни.

— Прости. Повтори.

Он вздохнул совсем как Борис, и меня это неожиданно кольнуло.

— Я спрашиваю, можно ли мне не идти завтра на факультатив. Я хочу после школы зайти в магазин за плёнкой для мини-теплицы.

Я моргнула.

— За чем?

— За плёнкой. Мы же говорили.

Точно. Мы говорили. Просто мой мозг последние дни был похож на перегретую теплицу: всё живое, но слишком хрупкое, чтобы не задохнуться от собственных испарений.

— Можно, — сказала я. — Только сначала уроки.

— Ну естественно.

— Тим.

— Что?

— Не разговаривай со мной так, будто я твой отдел кадров.

Он закатил глаза, но без злости.

— Ладно. Прости.

Я вздохнула, закрыла ноутбук и потерла виски.

— Иди сюда.

Он подошёл настороженно.

— Что?

— Обними мать перед её публичным позором.

На его лице наконец мелькнула улыбка.

— Это не позор. Ты же умная.

— О, спасибо. Как хорошо, что ты это заметил за одиннадцать лет.