Книга Ты моя, лисица!, страница 59 – Влада Ясная

Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.

Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.

— Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?

Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.

— Какой документ?

Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.

— Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.

— Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.

— А почему она врёт?

— Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.

Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.

— Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.

— Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.

— Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.

Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.

Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.

Боль приходит не сразу. Сначала это просто неприятное ощущение в основании шеи – там, где позвоночник переходит в череп, – будто кто-то невидимой нитью стягивает мышцы. Потап трёт это место ладонью, пожимает плечами, думает, что просто застудил или отсидел в неудобной позе за операционным столом. Он принимает обезболивающее, мажет мазью, ставит согревающий компресс, но боль не уходит. Она становится глубже, острее, будто кто-то ввинчивает сверло в позвоночник, медленно, методично, с каждым днём всё сильнее.

Он не может повернуть голову вправо. Ему приходится разворачиваться всем корпусом, чтобы посмотреть на ассистента во время операции, и это бесит его – его идеальное тело, его выверенные движения вдруг дают сбой. Он злится на себя, на эту боль, на своё бессилие. Он проходит рентген, потом МРТ, сам изучает снимки. Всё чисто. Ни грыж, ни защемлений, ни остеохондроза, ни даже намёка на воспаление. Врач-невролог, к которому он идёт на консультацию, разводит руками:

— Илья Потапович, у вас идеальная шея. Как у космонавта. Я не вижу патологии.

— А боль? – возражает Потап, и его глаза желтеют от бессилия.

— Возможно, психосоматика, – предполагает невролог и тут же жалеет об этом, потому что Потап смотрит на него так, будто собирается свернуть челюсть.