Книга Ты моя, лисица!, страница 43 – Влада Ясная

Он останавливается, поворачивает голову, и его ноги сами несут его к двери с табличкой «Послеродовая палата № 312». Дверь приоткрыта, и он заглядывает внутрь, не стучась, потому что врачам можно, потому что он вообще никогда не стучится. Алиса лежит на кровати, бледная, с синяками под глазами, в больничной рубашке, которая сползла с плеча. Она спит, и её лицо – измученное, похудевшее – вызывает у него странное, незнакомое чувство, похожее на укол в солнечное сплетение. А рядом, в прозрачной кроватке, сопит маленький свёрток – красное личико, кулачки, тёмный пушок на голове.

Потап чует запах ребёнка. Его ноздри расширяются, и мир вокруг сужается до этой крошечной точки. Запах – сладковатый, молочный, с нотками мёда и той самой, лесной терпкости, которая бывает только у медвежат. Его медвежья сущность, которая дремала последние недели, проснулась и ударила в голову: Мой. Мой детёныш. Моя кровь. Моё. Глаза загораются жёлтым, когти начинают царапать изнутри, и Потап сжимает кулаки, чтобы не обернуться прямо здесь, в палате, перед спящей женщиной и её ребёнком. Он понимает, что это его сын. Он знает это так же точно, как знает анатомию человека. И внутри него, там, где была пустота, теперь разрастается что-то огромное, требовательное, что кричит: «Возьми. Увези. Спрячь в берлогу. Никому не отдавай».

«А ведь я сразу его чуял, еще тогда, перед тем как она хлопнула дверью», – приходят запоздалое осознание вперемешку с раскаянием.

Он стоит в дверях, тяжело дыша, и не может оторвать глаз от ребёнка. В голове шум, пульсирует в висках, и он пытается взять себя в руки, успокоить зверя, но не получается – руки дрожат, ноздри раздуваются, ловя запах детёныша. В этот момент из-за спины раздаётся строгий голос:

— Молодой человек, вы к кому?

Потап оборачивается и видит медсестру – пожилую, в накрахмаленном халате, с лицом, которое повидало сотни таких же потерянных отцов. Она стоит, подбоченившись, и смотрит на него с подозрением.

— Я к ней, – кивает он на Алису. – Я отец.

— Посещения в роддоме после девяти вечера запрещены, – медсестра делает шаг вперёд, загораживая проход. – Приходите завтра в общее время, с десяти до двенадцати. И без подарков – у нас карантин.

— Я врач, – рявкает Потап, показывая бейдж, который висит на кармане халата. – Я здесь по консультации.

— Врачи консультируют в ординаторской, а не шарятся по палатам в нерабочее время, – медсестра не уступает, и её голос становится жёстче. – Выйдите, пожалуйста, или я вызову охрану.

Потап сжимает челюсть, чувствуя, как внутри медведь рвётся наружу, готовый рычать и крушить всё на своём пути. Но он пересиливает – выдыхает, отступает на шаг, потом на другой, и, не глядя на медсестру, бросает:

— Я приду завтра.

— Завтра – пожалуйста, – кивает она, уже закрывая дверь палаты перед его носом. – А сегодня – идите домой. Роженицам нужен покой.

Потап остаётся в коридоре один. Он смотрит на белую дверь с табличкой, и внутри него всё кипит – от бессилия, от злости, от того, что какая-то медсестра смеет указывать ему, когда видеть его собственного сына. Он разворачивается и идёт к выходу, чеканя шаг, чувствуя, как его когти царапают подкладку карманов.

Утром он снова попытается прорваться в эту палату. Потому что внутри него теперь живёт не только пустота, но и маленький комок с запахом мёда, который он должен забрать. Обязательно должен.