Книга Ты моя, лисица!, страница 39 – Влада Ясная

Потап закрывает глаза и представляет, что это не Зина, а кто-то другой – та, кого он потерял, та, чей запах преследует его даже здесь, в этой чужой, пахнущей дешёвыми духами квартире. Он трахает её жёстко, быстро, не глядя, и Зина кончает – громко, победно, чувствуя себя королевой, и он кончает следом, уткнувшись лицом в мех чернобурой лисицы, который пахнет так же, как шуба, которую он не купил Алисе.

Потом он выходит, застёгивает ширинку и, не глядя на неё, говорит:

— Всё. Мы квиты.

Он выходит в коридор, надевает куртку, не слушая, что она кричит ему вслед. Выходит на улицу, садится в джип и долго сидит, глядя в тёмное небо, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую он пытается заполнить другими женщинами, другими телами, другими запахами, но ничего не помогает. Он вспоминает, как сегодня, в магазине, продавец спросил про бюджет, а он ответил, что цена не важна. Но это неправда – цена была важна. Важна для той, кто не получила ни шубы, ни кольца, ни даже простого извинения. Он заводит двигатель и едет домой – в свою пустую берлогу, где на полке в холодильнике стоит новая банка с малиновым вареньем, которое он в одиночестве съест.

Первые две недели после переезда Алиса живёт как во сне – встаёт, пьёт чай без сахара, потому что тошнит от одного его запаха, смотрит в окно на двор своего детства, где дети играют в песочнице, а их мамы болтают на лавочке. Она устраивается в частную женскую консультацию, где никто не знает её прошлого. Заведующая, пожилая женщина с цепкими глазами и руками, пахнущими йодом, берёт её без собеседования – прочитала рекомендацию ее бывшей заведующей. Алиса снова принимает пациенток, выписывает рецепты, улыбается другим женщинам и чувствует, как внутри неё растёт не только ребёнок, но и глухая, ноющая пустота, которую не заполнить ни работой, ни новыми знакомыми, ни даже мамиными пирожками, которые она печет каждые выходные.

Первые два месяца Алиса запрещает себе думать о Потапе. Она повторяет как мантру: «Я сама выбрала этот путь, сама ушла, сама виновата, что надеялась». Она не плачет по ночам, не листает его страницы в соцсетях – их нет, он никогда не вёл соцсети, говорил, что это для слабаков, которым нужно чужое одобрение, – и это особенно больно, потому что она не может даже украдкой посмотреть на его фотографию, представить, как он улыбается, как пьёт кофе, как наклоняется над операционным столом. Она помнит его голос – низкий, хрипловатый, с вечной усмешкой, – и иногда ей кажется, что он зовёт её из коридора, и она вздрагивает, открывает двери кабинета, но там только чужие люди, только серая стена и автомат с водой.

На третьем месяце живот становится заметным, и Алиса переходит на свободные платья – летящие, с завышенной талией, под которыми можно спрятать округлившийся низ. Коллеги не спрашивают, где отец ребёнка, только одна медсестра, Настя, молодая и любопытная, однажды вечером, когда они остались вдвоём, осторожно интересуется:

— Алиса Львовна, а вы одна будете рожать? Или муж приедет?

— Одна, – отвечает Алиса, не поднимая глаз. – Нет у меня мужа.

Настя понимающе кивает и больше не спрашивает, но Алиса чувствует её жалость – липкую, неловкую, как мокрый платок, приставший к лицу. Она ненавидит эту жалость, ненавидит себя за то, что её достойна, и ненавидит Потапа за то, что он не пришёл, не позвонил, не написал. А он не звонит. Месяц, два, три – тишина, и Алиса начинает верить, что он забыл о ней, что она никогда не значила для него больше, чем Зина или Жанна, что он уже трахает кого-то нового, даже не вспоминая, как она уходила из его кабинета, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться.