Книга Ты моя Война, страница 161 – Селена Кросс

Лёд звякнул о стекло, будто смеялся надо мной.

Я сделала глоток — крепкий, обжигающий, точно его взгляд.

— Готова? — спросил он. Голос низкий, спокойный, но в этой «спокойности» слышался задор.

— Готова, — ответила я, затягивая пояс халата потуже.

Он усмехнулся, сделал плавный, почти театральный жест, указывая на кресло, — словно приглашал не к партии, а к поединку.

Доску он выставил между нами с тем самым педантичным изяществом, что было в каждой его привычке. Это был не просто шахматный набор — а произведение искусства. Тяжёлая резная доска, холод мрамора под пальцами, фигуры из слоновой кости и тёмного дерева, ферзь с гравировкой «W» — метка владения, власти, его почерка. Даже ладьи выглядели так, будто помнили десятки сыгранных им побед.

Я провела пальцами по гладкой поверхности, ощутив под кожей твердь, холод, уверенность. Между нами пролегала не просто шахматная линия — тонкая граница желания и провокации.

— Правила прежние, — произнёс он с лукавой ноткой. — Каждая срубленная фигура — минус одна вещь. Не спорим — до конца.

— Не надейся, что я лёгкая добыча, — подмигнула я. — Тихо молись, чтобы к концу партии тебе не пришлось сидеть в одних запонках.

На мои слова он лишь усмехнулся — чуть, краем губ, но так, что по спине прошёл электрический разряд. Эта улыбка — редкая добыча. Её не купишь и не выманишь, она появляется только тогда, когда ему действительно интересно. Каждый раз, когда она проскальзывает на его лице, мир будто делает паузу, воздух становится гуще, а сердце стучит чуть громче. Улыбку Уинтерса увидеть — всё равно что застать северное сияние в одиночку: красивое, непредсказуемое и чертовски завораживающее явление.

— Белые или чёрные?

— Чёрные. — ответила я.

Партия началась.

Я смотрела на него и ловила мелочи: как небольшая морщина у виска появляется, когда он сосредоточен; как пальцы, касаясь фигуры, дрожат на мгновение; как глаза — серые, строгие — становятся мягче, когда смотрят на меня. Взгляд цепкий, будто он не только играет, но и просчитывает мои мысли. Эти детали были для меня дороже откровений.

— Ты слишком серьёзен, Уинтерс, — сказала я, когда его ферзь съел мою ладью. — Как хирург: точно, аккуратно, и без капли сожаления. — Это и есть стратегия, — отозвался он, — но ты-то знаешь: стратегия — скучная часть, удовольствие в другом. Он откинулся в кресле, и я почувствовала, как он наблюдает, как будто ждал, что я сделаю. Я медленно развязала пояс халата. Ткань соскользнула с плеч, оставляя кожу открытой для взгляда. Его губы дрогнули в тени улыбки, но он не шелохнулся — вот же мерзавец, выдержка как у камня."Рано расслабился", — мелькнуло у меня в голове. Как говорил профессор Гринвард: дай сопернику почувствовать победу, и считай секунды до его поражения. С каждой потерянной пешкой в комнате становилось тише, и этот звук — пустоты — звучал громче всяких слов. Я выигрывала — и одновременно знала, что теряю не только одежду, но и защиту, которая привычно казалась моей бронёй. Это было страшно и возбуждающе одновременно. Я ловила себя на мысли: а не в этом ли и заключается романтика? — Ты не расслабляйся, — предупредила я, когда ему оставалось сделать довольно рискованный ход. — У меня ещё достаточно сюрпризов. Он улыбнулся уголком губ, переставил коня и сказал: — А я люблю риск. Особенно если он приводит к хорошему финалу. Мы обменивались парой колких «тактических» замечаний, смеялись, спорили о правилах, хотя оба знали — правила писаны не для нас. Он иногда делал вид, что теряет фокус, а я — что не замечаю его украдкой скользящего взглядом по моей шее. Это была игра на предельной концентрации: кто первым сдастся — тот и проиграл. Я уже сняла с Александра пиджак, туфли, носки… Теперь между нами почти не осталось барьеров. И всё же я дрожала от странного чувства близости, которое с каждой секундой становилось плотнее. Мы оба знали: ещё немного — и одежда перестанет иметь значение. Его взгляд прожигал сквозь ткань, кожа отзывалась на каждый его жест. Мы сидели почти раздетые, но на самом деле — до предела обнажённые душой. Воздух будто сгустился между нами, пропитанный теплом и напряжением. Его движения были точны, уверены, как у человека, привыкшего побеждать, а мои — дерзки, непредсказуемы, как у той, кто не собирается сдаваться. Он шёл на рискованные ходы, я отвечала на них дерзостью — и между нами натянулась нить, хрупкая, как стекло, и горячая, как огонь.