Книга Кто вы, профессор Верещагин 1, страница 39 – Татьяна Матуш

— Насколько тут все безнадежно? — глухо спросил я.

— Вы хотите сохранить прежнюю обстановку по максимуму? Или, наоборот, чтобы ничего не напоминало…

Юля открыла, было, рот… потом взглянула на меня. Я кивнул.

— Нам бы хотелось, по возможности, вернуть как было, — сказала она. И заработала мой признательный взгляд и плюс сто к карме.

— Это сложнее. Сразу скажу, обои и ткани пострадали безвозвратно, их нужно снимать и выбрасывать. Книги — тоже.

— Их можно отдать в переплетную мастерскую…

Девушка покачала головой:

— Бумага очень хорошо впитывает запах. Даже если внешний вид получится вернуть, они все равно будут пахнуть. Годами.

— Мебель? — лаконично спросила любовница… или, уже можно говорить — невеста? Тест на стрессоустойчивость она прошла на десять баллов из пяти.

Осознав, что тут и без меня все будет сделано наилучшим образом, я побрел по квартире, стараясь не давать воли нервам. Расслабился в мирной жизни, вот и психанул.

А не надо расслабляться, жизнь тем и отличается от второго агрегатного состояния, что изменчива и непредсказуема. Голову унес целой — уже хорошо. Тайник сохранился — просто замечательно. Есть, где ночевать — превосходно. А если еще и деньги имеются, чтобы привести все в порядок, ты сорвал джек-пот и нечего ныть.

Ноги сами принесли меня к закопчённому зеркалу, на котором я написал дату пожара. Нет, Ксении я не ждал. Она сказала что хотела. Это я не договорил — и, безусловно, это были только мои проблемы.

Две строчки, написанные мной, были на месте — куда бы они делись?

Но точно под ними я увидел еще одну. Тоже дату. 20 июля 1894 года…

Цифры были аккуратно выведены в зеркальном отображении и это немного меняло почерк… но характерные «ю» и «л» не узнать было сложно.

Выходит… она приходила сначала сюда?

Как, вообще, Ксения находит меня? В ее записках об этой странной способности не было ни слова, могу поклясться. Я читал их так часто и внимательно, что запомнил, практически, наизусть и мог процитировать с любого места.

Там было много о времени, о справедливости, об опасности и долге — но ни слова о зеркалах.

И еще… 20 июля. Ровно через две недели Ксении не станет.

Она об этом пока не знала.

Черт возьми! Я должен ее предупредить и попытаться хоть что-то сделать. Слава богу, время еще есть, почти полмесяца.

И тут меня догнал второй шок, так, что вспотела шея и ладони, а сердце заполошно дернулось — разница календарей! На 1894 год — двенадцать дней. В 1900 их станет тринадцать.

Это значит, что у меня… два дня⁈

Я словно вынырнул с глубокого погружения, в ушах стоял гул и громко бился пульс. Голоса из гостиной звучали отчетливо, но смысл ускользал. Два дня. Два чертовых дня!

Послышались шаги. Компания справилась с оценкой ущерба в гостиной и направлялась сюда. Я схватил первую попавшуюся обгорелую тряпку, кажется, это был мой шарф — и попытался стереть «компромат».

Но если со своим творчеством я справился легко, по крайней мере, размазал сажу по стеклу качественно, то с надписью, которую оставила Ксения, фокус не прошел. Я мог тереть ее хоть до греческих календ — бесполезно! Она была написана с той стороны зеркала.

Разбить⁈ И уничтожить стопроцентно действующий портал из наших дней в ее время? На такое я не подписывался.

…А, собственно, что такого? Ну, надпись с той стороны стекла. Может, брак. Или фишка эксцентричного мастера. Главное, чтобы Юлька не заметила, а от прочих отмотаюсь.