Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 47 – Татьяна Матуш

— Шутите? — Борисов усмехнулся. — Это хорошо. Говорят, кто шутит, тот выживет. Вы хотите жить, господин Можаев, или вам всё равно?

— Да как сказать… Простудиться на ваших похоронах было бы довольно заманчиво, господин штаб-ротмистр.

— Я могу обеспечить вам эту возможность, — Борисов остался невозмутим и самую малость ехиден, — И знаете что? От вас не потребуется вообще ничего. Даже потери чести, достоинства, предательства товарищей по борьбе… Ничего.

— Неужели?

— Сейчас мои люди выйдут покурить и оправиться. А вы… скажем, рана воспалилась, и вы начали бредить. А в бреду, как известно, мало ли что можно ляпнуть. За такие вещи суда нет, даже Страшного.

Можаев молча и хмуро отвернулся к стене.

Борисов посидел ещё минуту, потом встал и вышел в сени. Степанчук последовал за ним.

— Что думаешь? — негромко спросил штаб-ротмистр.

— Думаю, вашбродь, этот молчать будет как колода дубовая, хоть на куски его режь. Видал таких… — ответил Степанчук, кивнув в сторону избы.

— А про обыск? — унтер вскинулся, собираясь то ли возмутиться, то ли побожиться, но Борисов не позволил себя перебить, — Скажи, только честно — вот ты веришь, что девица Трубецкая могла обернуться птичкой и упорхнуть в окно? И крест на том поцелуешь? Может, вы все же что-то упустили?

Степанчук помялся.

— Может, и упустили. У них, у этих… своя манера.

— Возвращайся, — сказал Борисов. — Обыскать ещё раз. Медленно. Каждый дюйм. Пол, стены, печь. И под полом — тоже.

— Под полом? — Степанчук с сомнением глянул на доски. — Там, вашбродь, крысы одни.

— А ты что, крыс боишься? Постарайся, унтер, выкрутишь что — лично на именины кота подарю. — Степанчук ошалело глянул на него, а штаб-ротмистр договорил, — и содержание на него положу, рубль в месяц, пока живой будет. Годится тебе такая негоция? Больше крыс не боишься?

Заезжий орел не шутил, вот ни одного разочку!

— Павлушка, бери Аксакова и геть ко мне, — обрадованно рявкнул Степанчук. — Не извольте беспокоиться, вашбродь, щаз мы это гнездо смутьянов по бревнышку раскатаем, и из землицы выкопаем хоть ложками.

Обыск начали заново, методично, с фонарями, простукивая каждую половицу. Можаев наблюдал из-под полуприкрытых век, и на лице его играла лёгкая, высокомерная усмешка.

Прошло с четверть часа. Унтера уже начали сопеть — им то никто кота подарить не обещался, когда в углу, у самой печи глазастый Павлушка заметил, что одна из половиц, аккурат крайняя, лежит неровно, словно бы бочком.

Подковырнули — оказалась не прибита, а только приставлена, и свежая сырая глина темнела на сгибе.

— Свечу, — скомандовал штаб-ротмистр.

Узкий, обшитый досками ход, судя по запаху, уходил куда-то в сторону реки.

Жандарм выпрямился и посмотрел на Можаева. Тот побледнел, это было заметно даже в хилом, неярком свете, лицо стало напряжённым, но не испуганным — скорее злым.

— Не знаю, куда он ведёт, — сказал он сквозь зубы. — И не знаю, кто туда пошёл. Я был на прорыве. А это… — он кивнул в сторону лаза, — это не моё.

— А чьё? — спросил Борисов.

— Тех, кому вы не страшны. Ищите. Догоняйте. Только учтите — там, внизу, вас могут ждать. И не с пустыми руками.

Борисов повернулся к Степанчуку. Тот ждал, хмурый.

— Не лезем, — после некоторого колебания решил Борисов и унтер едва слышно выдохнул, — Не дураки. Выход найдём снаружи. Обойти овраг, проверить все кусты, все ямы. И тихо, без шума. Если они там — мы их возьмём, когда вылезут.