Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 4 – Татьяна Матуш

— Ну, если этот Союз Упертого и Злого Рока ручку повернет, то никакой. А если из окружения хотя бы на пузе выползут, да подумают, что Ксению Андреевну жаль, конечно, но своя то рубашка всяко ближе… Как думаете, господин Ангел, может быть такое? Или вы, как представитель, так сказать, святого воинства небесного, души людские насквозь видите и помыслы зрите?

— Было бы там что зрить, — фыркнул я, — все ваши помыслы на лбу написаны здоровенными буквами, какими вывески малюют.

— Хм… И о чем же Макарка думал?

— Это здоровенный? О том, что ему теперь кранты по-любому. Его Светлость за дочурку может еще и помилует, хотя вряд ли. А вот Маша точно пристрелит.

— А у Марии свет Гавриловны и пистоль имеется?

Ветка свистнула, вырвалась у меня из рук и едва не хлестнула изобретателя поперек лица.

— Вы курите?

— К сожалению, не сподобился. А что, господин Ангел, подымить захотелось? Пока, так сказать, в грешном теле земном обитаете.

— И что делать будем? — ключи надо было цеплять на что-то постоянное и лучше вредных привычек тут ничего не годилось, — давайте-ка, любезный, выкладывайте, какие у вас есть тайные пороки, осуждаемые обществом?

Смородин на секунду задумался, шумно втянув носом воздух. В густом млечном свете лунных просветов его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости.

— Пороки, говорите? — произнес он наконец, и в его голосе послышалась та самая паутинная, едва уловимая усмешка. — Общество, господин Ангел, осуждает прежде всего то, что бросается в глаза. Карточный долг, пьяный дебош, связь с замужнею дамою… Но ведь самые интересные пороки — тихие. Те, что гложут изнутри, не выставляясь напоказ. Я, например, коллекционирую запахи.

Я приостановился, пропуская его вперед, чтобы лучше видеть выражение его лица.

— Запахи?

— Именно. Не парфюмерию, нет. А мимолетные, случайные. Запах мокрой штукатурки в только что отстроенном флигеле. Запах горячего воска от только что погасшей свечи. Запах старого переплета и типографской краски в забытой библиотеке. Запах первой пыльцы, которую приносит ветер с поля, еще до того, как зацветет ива… Я их ловлю и… складываю в копилку памяти. Как скряга — монеты. Иногда, в особенно скверные дни, открываю эту копилку и перебираю содержимое. Это успокаивает. И это, наверное, самый мой большой грех — я прячусь от настоящего в склянках с прошлым. И при этом я шарлатан, который наживается на чужих надеждах. И общество, будь оно в курсе, осудило бы меня не за коллекцию запахов, а за пачку ассигнаций в сейфе. Так что выбирайте, что для вас как порок весомее.

Он говорил это без обычной своей напускной бравады, даже с оттенком усталости. И в его словах была странная, зыбкая правда.

— Запах миндаля был в вашей коллекции? — спросил я после паузы.

Смородин резко дернул плечом, будто отгоняя осу.

— Был. И я его оттуда вычеркнул. Сегодня. Навсегда.

Мы шли дальше, и тропа, как он и предсказывал, начала плавно поворачивать, выходя из чащи на более открытое пространство. Впереди, сквозь стволы, уже угадывалась черная лента дороги и нечто высокое и темное — вероятно, тот самый мост.

— А у вас, господин Ангел? — вдруг спросил он, будто отбрасывая только что нахлынувшую мрачность. — Кроме праведного гнева на самого себя и тяги к монографиям о фресках? Что вас держит в этом мире? Или в том? Я вот все пытаюсь сообразить — вы кто? Дух? Призрак? Ангел, как вас величают? Или просто очень странный барин с провалами в памяти?