Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 24 – Татьяна Матуш

Я протянул руку назад, ротмистр так же, ни слова не говоря, вложил в нее фонарь. И вовремя!

Ход раздваивался. Делился как клетка на широкую часть и узкую. У входа в широкую аккуратными столбиками лежали кирпичи, я, было, решил — укрепляют… Но нет, это я сильно хорошо подумал о сектантах. Кирпичи были крупные, старинные, перемазанные в земле.

Выходит, их тут не клали, а, наоборот, вынимали. И широкое ответвление под аккуратным кирпичным сводом вело как раз в монастырь. Точнее, из монастыря.

— Надо бы проверить, — послышался сзади голос Смородина, — вдруг он прямо в часовню ведет.

Ротмистр говорил дельные вещи, но я покачал головой. И времени не было, и — из широкой части ощутимо тянуло даже не сыростью, а стоячей водой. «Ключи подтопили», — вспомнил я монашку. Интересно, куда денется вода через сто с лишком лет? Уйдет на нижние горизонты? Мы с Алехиным тут прошли легко, даже ноги не замочили. А сейчас — только вплавь.

— Потом. Как время будет.

Дальше картина была не такой веселой. Богом хранимые еноховцы то ли полагались на веру больше, чем на здравый смысл, то ли просто руки им господь другим концом вставил — и в другое место.

— Вот ведь затейники… И не лень им было такую дичь творить? — пробормотал ротмистр.

Свет масляных фонарей вырвал из темноты только то, что было в двух шагах. Дальше — дрожала стена живого чёрного воздуха и двигалась следом, куда бы мы ни повернули огонь. Пламя в плошках горело ровно, без копоти, но слабо.

Крепь оказалась рукожопской: кривые жерди, горбыль с корой, кое-где просто неокорённые стволы, поставленные на попа. Стояли они неровно, который под наклоном, который уже просел и почти вывернулся и держал потолок либо волей Господа, либо с его же попустительства… Верхняки прогнулись под тяжестью земли, казалось, что вся толща земли вот-вот ляжет нам на головы. Между жердями зияли щели — чёрные, пустые, в них уходил свет и не возвращался. Я провёл рукой по одной — пальцы нащупали холодную землю за досками, сырую, липкую.

— Но крепь хотя бы есть, — попытался успокоить меня Смородин, — хотя бы такая…

— Это здесь, — безжалостно обломал я его фантазии, — дальше будет хуже.

Высота хода была разной. В одном месте приходилось пригибаться, в другом можно было выпрямиться во весь рост, но ненадолго — потолок снова уходил вниз, будто ход дышал, сужался и расширялся без всякого смысла. Ширина позволяла разойтись двоим, но только боком. Идти приходилось гуськом.

Холод пробирал сразу. Под землёй он был не такой, как наверху — плотный, тяжёлый, он облегал тело и не отпускал. Дышалось пока нормально, но чувствовалось, что воздух мёртвый, долго стоит без движения. Пахло сырой землёй, гнилым деревом и ещё чем-то кислым, то ли грибами, то ли старой водой, которая давно не видела света.

Фонари качались в такт шагам, тени прыгали по стенам, и казалось, что крепь шевелится. Жерди то выступали вперёд, то уходили назад, и нельзя было поручиться, что через минуту одна из них не упадёт.

Мы шли молча. Только сапоги хлюпали по глине, да изредка кто-то задевал плечом стену, и тогда с потолка сыпалась мелкая труха. Разговаривать не хотелось. Мерзкое предчувствие набирало обороты.

Впереди было больше пятнадцати километров и я мог только догадываться что это будут за километры. Забегая вперед — большинство моих догадок не оправдались. Но нам и меньшинства хватило по самое горло. Едва с головой не накрыло!