Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 18 – Татьяна Матуш

Никогда — за страх. Никогда — за выгоду.

Только — за право встать рядом.

Но опять-таки — как? Я перебирал варианты, как чётки. Масоны — не возьмут. Офицеры — не примут. Родословную не купить, не выдумать, не украсть. В этом мире прошлое — единственная настоящая валюта, а у меня за душой — только завтрашний день.

Князь не станет говорить со мной. Не потому что горд — потому что я для него не существую. У человека без рода нет голоса в этом мире.

Но, может быть, я могу прийти не как проситель равенства. Могу прийти как тот, кто не просит места за их столом, а приносит то, чего у них нет.

Князю нужны не соратники — у него их полно. Ему нужны те, кто видит дальше. Кто скажет: «Вас предадут, и вот имя предателя». За это не благодарят титулом. За это благодарят доверием.

…Значит, мне нужен тот, кто переведёт мои слова с языка призрака на язык живых. Чиновник, выслуживший дворянство и уставший от канцелярий. Иностранец, которому нет дела до моей родословной, потому что у него своя. Или — просто случай, который я сам создам.

Я не стану своим. Но я могу стать тем, без кого они не смогут обойтись.

А потом — посмотрим, чья правда перевесит.

* * *

Настоятельница приняла нас не в парадных покоях, а в небольшой келье, где пахло сушёными яблоками и воском. Сама она сидела за простым деревянным столом, покрытым чистой холстиной, и перебирала сухие цветы, раскладывая их по берестяным коробочкам. На нас взглянула поверх очков в тонкой серебряной оправе — вещь дорогая, не монастырская, явно оставшаяся от прежней, мирской жизни.

— Благослови вас Господь, — негромко произнесла она. — Присаживайтесь, гости дорогие. Сестра Феодора сказывала — вклад хотите сделать. Доброе дело.

Она указала на лавку, сама не двинулась с места. Смородин остался у двери, я шагнул вперёд, поклонился.

— Тысяча рублей, матушка. На любые нужды обители.

Игуменья помолчала, глядя на меня с лёгкой задумчивостью. Пальцы её неторопливо перебирали сухие лепестки.

— Тысяча, — повторила она тихо, словно про себя. — Большая помощь. В прошлом годе на колокольне два колокола лопнули, новый не купишь — дорого. Да и трапезная тесна стала, сестёр прибыло. Место благодатное, люди тянутся. А иные и не тянутся, а Господь приводит. По-разному бывает.

Она замолчала, и в паузе этой я почувствовал, что она чего-то ждёт. Но чего? Я кивнул:

— Понимаю. Нужды всегда есть.

— Нужды — да, — согласилась она. — Только нужда нужде рознь. Иная нужда — на виду, её и слепой увидит. А иная — в тишине, под спудом. Иной раз приходит человек, денег даёт много, а сам молчит. Думаешь: Господи, чего ему надобно? Может, душу отмолить? Может, за других просит? Может, сам в беде, а сказать стыдно?

Она говорила ровно, даже ласково, но я вдруг почувствовал, что меня ощупывают, как слепой ощупывает незнакомый предмет. Смородин сзади кашлянул, но я не обернулся.

— Нет у меня беды, матушка, — сказал я. — Просто хочу помочь.

— Помочь, — повторила она, чуть заметно улыбнувшись. — Это хорошо. Помощь — она как дождь: и на праведных, и на грешных льётся. Только дождь, батюшка, просто льётся, а человек, он всё же… с умыслом. Даже когда сам того не сознаёт.

Она помедлила, переложила несколько цветков из одной коробочки в другую, словно размышляя вслух: