Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 90 – Лилия Тимолаева

— И откроется только при присутствии обоих супругов?

Оринт кивнул.

— Равная клятва не отдаёт последнюю цену одному. Иначе снова получится так, что один держит брак за двоих.

Я опустила ленту на стол.

— Значит, нужен Дарион.

— Да.

Как простое слово может быть таким тяжёлым.

Я посмотрела на дверь. За ней была ночь, двор, ограда, тёмные улицы, где люди Дариона, возможно, всё ещё стояли без гербов. Он обещал быть неподалёку, но не входить, пока я не позову. Вчера я бы восприняла это как попытку контроля. Сегодня уже не знала. Дарион делал первые правильные шаги, и именно поэтому становилось труднее. Когда человек остаётся жестоким, от него проще отступать. Когда начинает слушать, сердце вспоминает, как когда-то любило его голос.

Я не хотела, чтобы сердце решало за меня.

— Я не буду просить его, — сказала я.

Оринт коротко кивнул, будто ждал именно этого.

— Тогда зовите не просьбой.

Я взяла чистый лист. Тот самый грубый, рыночный, без герба, без красивой бумаги, к которой привыкли в доме Грантов. Перо легло в пальцы тяжело. Чернила у Савы были густыми, тёмными, с запахом дубовой коры. Я долго смотрела на пустую строку.

Что написать мужчине, который был моим мужем, обвинителем, раной, свидетелем и тем, без кого последняя лента не откроется?

«Приди, если хочешь спасти свой род» — слишком похоже на угрозу.

«Приди, если хочешь исправить» — слишком похоже на просьбу.

«Приди, если любил» — слишком больно и нечестно. Любовь уже не могла быть главным пропуском туда, где решалась правда.

Я написала:

«Если в тебе осталось хоть одно честное слово, приди».

Поставила подпись.

«Таисса».

Без Орвен-Грант. Без титула. Без напоминания, кем я числюсь в книге. Если он придёт, пусть идёт не к статусу, не к жене, не к свидетельнице, которую можно использовать против Брана. Пусть придёт к женщине, которой однажды дал голос, а потом позволил его отнять.

Оринт взял записку и долго смотрел на неё.

— Хорошие слова.

— Не хвалите, а то я начну подозревать ошибку.

— Ошибки в хороших словах тоже бывают. Но эти режут туда, куда нужно.

Он ушёл через боковой ход.

Я осталась перед тремя лентами.

Сава вошла через некоторое время и поставила рядом со мной чашку с горячим чаем. Я посмотрела на неё, и она сразу сказала:

— Не спрашивайте. Просто согрейте руки. Это не забота, а архивная мера сохранения свидетеля в рабочем состоянии.

— У вас все человеческие чувства записаны как меры?

— Так проще не расплакаться.

Я взяла чашку. Пальцы действительно согрелись.

Сава села напротив, подвинув к себе родовую ленту Грантов не касаясь, только рассматривая узор.

— Он придёт, — сказала она.

— Вы уверены?

— Нет. Но мужчина, которому башня его же голосом напомнила клятву, либо приходит, либо всю жизнь ищет комнату, где можно не слышать собственную память. Дарион Грант не похож на человека, который умеет долго прятаться от звука.

— Он прятался от моих писем.

— Письма можно не распечатывать. Колокольню труднее положить в ящик.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Вы вчера сказали, чтобы я не позволяла ему стать первым раненым.

— И повторю.

— А если сейчас он действительно ранен?

— Пусть будет. Но не первым.

Я посмотрела на неё, и между нами не понадобилось лишних слов. Сава понимала, как легко чужое раскаяние может занять место твоей боли, если ты устала. Он побледнел, значит, ему тяжело. Он признал, значит, надо смягчиться. Он помог, значит, теперь ты обязана не напоминать, с чего всё началось. Сколько женщин, наверное, с этого и начинали новую тишину.