Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 34 – Яна Шарм

Фильм закончился, уперевшись в титры. В комнате повисла теплая, довольная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего попкорна и их ровным, спокойным дыханием. Вика перевернулась на бок, чтобы лежать лицом к нему, и положила голову ему на здоровое плечо, вдохнув его знакомый, успокаивающий запах — мыло, кожа и что-то неуловимо родное.

— О чем думаешь? — тихо спросила она, рисуя пальцем круги на его груди.

Сергей не ответил сразу. Он смотрел в потолок, куда отбрасывал блики экран, и в его глазах, обычно таких ясных и насмешливых, плавала тень. Не физической боли или усталости, а чего-то более глубокого и застарелого.

— Знаешь, я не всегда был таким… осторожным, — начал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто доносясь из далекого прошлого. — В молодости, когда только пришел в часть, был первым на рожон. Горячий, глупый. Лезу, рискую, доказываю всем и, наверное, в первую очередь себе, что я самый быстрый, самый смелый, самый неуязвимый. Бессмертный, черт возьми. Огня не боялся совсем. Думал, он мне подчинится, если я буду громче кричать и быстрее бежать.

Он помолчал, глотая воздух, собираясь с силами. Вика не двигалась, боясь спугнуть этот редкий момент откровенности.

— А потом был один пожар. Старый деревянный дом, дореволюционной постройки. Горит, как свечка, с треском, который до сих пор иногда в ушах стоит. Мы уже всех, казалось бы, вывели, отходим на перегруппировку. И вдруг какая-то женщина, соседка, в истерике бросается к командиру, кричит, что на втором этаже, в дальней комнате, может быть, мальчик. Ему лет семь. А дом уже ходуном ходит, потолок вот-вот рухнет, все понимают — идиотизм, чистой воды самоубийство. Командир орёт: «Ни шагу!». А я… я посмотрел на это окно на втором этаже, представил этого пацана, и меня будто что-то подтолкнуло. Рванул. Пролез по обваливающейся лестнице. Нашел его. Он под кроватью забился, перепуганный, не может говорить. Завернул в свою куртку, прижал к себе и бегом назад. И на самом выходе, уже видел дверь… — он зажмурился, и его пальцы непроизвольно впились в ткань дивана, — балка. Перекрытие. Рухнуло мне на ногу. Сломала, как спичку. Я упал, а он… мальчик… выпал у меня из рук. Прямо в огонь, что уже полыхал в дверном проеме.

Вика застыла, не дыша. Она смотрела на его лицо, искаженное старой, выжженной болью, которая, казалось, не тускнела с годами, и ее собственное сердце сжималось от сострадания и ужаса.

— Он выжил, — прошептал Сергей, словно отвечая на ее немой, отчаянный вопрос. Его голос дрогнул. — Ребята, рискуя собой, вломились туда, вытащили нас обоих. Он отделался ожогами второй степени. А я… я лежал в больнице с переломом и думал только об одном: я своей глупой, мальчишеской бравадой чуть не убил ребенка. Чуть не забрал у матери сына. С тех пор…

с тех пор я не просто стал осторожнее. Я стал бояться.

Он повернул к ней голову, и в его глазах была та самая, тщательно скрываемая уязвимость, которую он не показывал никому и никогда.

— Я не боюсь огня, Вика. Я научился его читать, понимать, уважать. Я боюсь ошибиться. Боюсь, что из-за моего решения, моего неверного шага, моего промедления кто-то не вернется домой к своим детям, к своей женщине. Боюсь, что однажды мне снова не хватит сил, скорости, смелости… или просто везения. И это… эта мысль… она сидит где-то здесь, — он ткнул пальцем в грудь, — и тихо гложет изнутри. После каждого вызова. После каждой ночной сирены.