Книга Тень Элларии, страница 41 – Джулия Фокс

Я медленно опустил руку.

В голове крутились одни и те же мысли, сталкивались, путались, не находя выхода. Я не могу остаться. Не могу позволить себе быть рядом. Не могу втянуть её в свою жизнь, в свои тайны, в свои войны с тем, что скрывается в тени. Она слишком светлая для этого мира, чтобы рядом с ней существовало что-то подобное мне.

И всё же мысль о том, чтобы просто исчезнуть, резала изнутри.

Её день рождения приближался. Я знал это. Случайно услышал, обрывком разговора, между делом, будто нечто незначительное. Но мне эта дата почему-то врезалась в память.

Мой взгляд упал на прикроватную тумбу.

Там, на тёмной деревянной поверхности, аккуратно лежал её кулон — тонкая цепочка с небольшим светлым камнем, похожим на каплю застывшего света. Я видел его на ней почти каждый день.

Я долго смотрел на украшение, колеблясь.

Это было неправильно.

Глупо.

Опасно.

Но мысль уже пустила корни.

Я поднялся, бесшумно подошёл к тумбе и осторожно взял кулон в пальцы. Металл был тёплым, словно хранил её прикосновения. Камень мягко засветился в лунном свете, отражая его, как живая искра.

Сделаю ей другой. Лучше. Защищённый. Такой, который сможет оберегать её. Такой, который будет не просто красивой безделушкой, а настоящим щитом.

Я в последний раз взглянул на неё, запоминая это мгновение тишины.

— Прости… — едва слышно прошептал я, сам не зная, за что именно извиняюсь.

Она не шелохнулась.

Я тихо отступил к двери, растворяясь в тенях, и так же бесшумно покинул комнату, унося с собой её кулон и странное, опасное чувство, которое уже невозможно было просто стереть.

Прошла уже неделя с того вечера в таверне, а Ноа так и не появился.

Ни на площади, ни у фонтана, ни на рынке. Он исчез, точно растворился в морском тумане. Поначалу я ловила себя на том, что лихорадочно ищу его в каждой толпе, всматриваюсь в лица прохожих и вздрагиваю, завидев похожий силуэт. Но день за днём надежда таяла, уступая место глупому, упрямому разочарованию.

С ребятами мы виделись почти ежедневно. Мы бродили по набережной, ели горячие лепёшки у уличных торговцев, иногда заходили в пекарню к Мелиссе, где всегда пахло ванилью и свежим хлебом. Всё было почти так же, как раньше, и всё же — не так. В компании будто образовалась незримая дыра, о которой никто не решался говорить, но каждый ощущал.

Мы сидели на лавке у старой часовни, когда Томас вдруг заговорил о том вечере.

Сначала он мялся, подбирая слова, но вскоре начал рассказывать взахлёб, возмущённо размахивая руками. Он пересказывал, как Ноа вспылил, как наговорил Мелиссе резких слов, как Филипп встал на её защиту, как между ними едва не дошло до драки, если бы не вмешались остальные. По словам Томаса, Ноа ушёл тогда холодным и чужим, будто окончательно вычеркнул нас из своей жизни.

Мелисса слушала его, низко опустив голову. Лишь изредка она поджимала губы, будто сдерживала слёзы, и я понимала, что ей куда больнее, чем она пытается показать. Мне было неловко. Часть меня чувствовала смутную вину, хотя рассудок твердил: я не сделала ничего дурного. Но мысль, что он исчез именно после нашего поцелуя, жгла изнутри.

Вечером, накануне моего восемнадцатилетия, матушка вызвала меня к себе. Она сидела у окна в гостиной, перебирая деловые бумаги. В её осанке сквозила та особенная, ледяная сосредоточенность, которая всегда предшествовала большим событиям.