Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 84 – Арина Арская

— Александр! — мама вскипает, ее голос звенит, как надтреснутый хрусталь. Она встает с дивана. — Немедленно замолчи! Хватит здесь жуть нагнетать! Ради Бога!

Паша резко отстраняется от меня. Его глаза мечутся к двери, потом к матери, снова к двери. В них – паника загнанного зверя, потребность бежать, спрятаться, перевести дух.

— Мне… нужно побыть одному. Минутку. Просто… минутку, — выдыхает он, голос хриплый, сдавленный.

Он делает два шага к выходу, его движения скованные, резкие. Потом оборачивается.

Замирает и смотрит на меня.

В его взгляде – извинение, страх, отчаяние. Он возвращается. Быстро. Его руки – большие, теплые, слегка дрожащие – обхватывают мое лицо.

Ладони шершавые. Он целует меня в лоб. Крепко, порывисто. Губы его сухие, горячие.

— Я… скоро, – шепчет он прямо в кожу моего лба и вырывается прочь, почти выбегает из комнаты.

Дверь за ним захлопывается с глухим стуком.

Мама проплывает мимо меня, ее каблуки снова цокают по полу. Она садится на край дивана напротив мамы Павла, поправляет складки юбки на коленях с отточенным, ледяным изяществом. Поднимает подбородок. Ее взгляд – острый, оценивающий – скользит по лицу моей бывшей свекрови.

— Ну что, Мария, — говорит она, и в ее голосе – притворная легкость, за которой прячется стальное лезвие. — Довела-таки мужа? Да?

Я аж вздрагиваю от возмущения.

— Мама! – шиплю я. – Как можно?! Сейчас не время для твоих шпилек! Поддержать надо, доброе слово сказать, а не…

— Вот чего ты лезешь?, — тихо, но отчетливо перебивает меня Мария Николаевна с привычной ей издевкой. Она поднимает на меня взгляд. — Самое время, дорогуша, пойти за бывшим мужем… Он — твоя забота, а не я. И я уж сама в силах ответить твоей маме.

Я замираю с открытым ртом. да уж. Забыла на минуту, кто она такая.

Хмурится.

Она смотрит на дверь, куда ушел Павел. Голос ее становится жестче, поучающим:

— Ты сейчас должна быть не здесь, Мира. А с ним. Он сказал «побыть одному»? Не верь. В такие минуты мужчины врут. Они не хотят быть одни. Им страшно. Очень страшно.

— Подтверждаю, — соглашается мой отец и вновь отворачивается к окну, — ты Паше сейчас очень нужна рядом. Не мы, старые и ворчливые, а ты.

54

Я растерянно бреду по бесконечному больничному коридору. Гул вентиляции смешивается с далекими голосами, шагами, звоном тележек.

Запах хлорки, лекарств, чужих духов…

Павла нет. Он исчез, растворился в этой лабиринте белых стен и тяжёлых дверей. «Побыть одному»… Где? В каком углу этой ледяной крепости он спрятался от мира, от страха за отца, который, возможно, умирает прямо сейчас?

То назад оглянусь — только мелькание белых халатов. То приоткрою какую-нибудь дверь — палата с чужими, страдающими лицами, или кабинет с гудящими приборами. Очередная дверь, неприметная, серая. Рывком тяну ручку.

— Ты что тут делаешь? — Резкий голос сзади заставляет меня вздрогнуть и отпрыгнуть от двери.

Оборачиваюсь. Медсестра.

Полненькая, щеки румяные, как яблоки, стрижка химией мелкой волной. Смотрит строго, руки в боки.

— Кого ищешь-то? — переспрашивает она, смягчая тон лишь на капельку. — Уж не того ли грустного красавчика, что во внутреннем дворике сидит?

— Его! Его! — оживляюсь я, уже делая шаг вперед.

— Эх, дура ты, дура! — окликает меня медсестра, качая головой. — Не туда! Сначала к лестнице, да! Но потом — налево! К запасному выходу! Через него — и как раз во дворик выйдешь. Не проскочи!