Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 78 – Арина Арская

Мама делает несколько четких, громких шагов по асфальту к нему. Каблуки отбивают мерный, властный стук. Она останавливается перед папой. Поправляет кончик своего бежевого шарфика на шее – жест безупречно отточенный, полный самообладания. Потом поднимает глаза. Всматривается в его лицо. В его мутные, желтоватые глаза, которые не моргают. Зрачки расширены.

— Ну как тебе, милый, — голос мамы звучит мило и покорно, – — твоя очаровательная Ниночка Четвертый Размер?

Отец так и не моргает.

— Отвратительно… — признается он.

Внутри меня что-то загорается. Маленький, хрупкий огонек.

Надежда. Пусть больно. Пусть жестоко. Но хоть сейчас, хоть здесь, между ними – правда.

Честный, пусть страшный, разговор. Может быть… может быть это начало? Хоть чего-то? Мои пальцы непроизвольно сжимаются.

Рядом Паша находит мою ладонь. Его большая, теплая рука крепко стискивает мою холодную, дрожащую.

— Зачем приехала? — отец выдыхает хрипло, продолжая глядеть на маму не моргая.

Мама окидывает его холодным, высокомерным взором с ног до головы. Словно оценивая степень его жалкости. Потом слегка щурится. В уголках ее тонких губ играет что-то вроде ледяной усмешки.

— Если ты собрался помирать, Александр, — говорит она четко, разделяя слова, — то у меня есть одна просьба. Не помирай у дома бывшей любовницы. Не хочу, чтобы обо мне судачили. — Она делает паузу и строго продолжает. — А над тобой, мертвым, смеялись. А ведь смеяться будут, мой дорогой.

Отец вздрагивает, будто его ударили. Его лицо искажает гримаса боли и стыда. Он открывает рот, но не может выдавить ни звука.

Мама уже разворачивается. Ее взгляд – холодный, оценивающий – скользит по Паше и останавливается на мне. Она делает быстрые, решительные шаги в нашу сторону. Меня охватывает иррациональный страх. Как в детстве, когда она заставала меня за шалостью. Я замираю, задерживаю дыхание. Пашина рука сжимает мою еще крепче.

Мама останавливается передо мной. Смотрит прямо в глаза. Я не шевелюсь. Не могу.

— Как твои ощущения? — спрашивает она ровно.

Без тени сочувствия или жалости. Или обвинения.

Горло сжимает. Голос вырывается хрипло, сдавленно:

— Грустные…

Паша сжимает мою ладонь так, что кости слегка похрустывают. Мама хмыкает. Коротко, сухо.

— Не грусти, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то вроде… снисходительной уверенности. — В тебе все равно ничего нет от этой шалавы.

Мои глаза мгновенно наполняются слезами. Они щиплют, жгут. Я сжимаю веки, но предательские капли все равно прорываются и скатываются по щекам. Шепчу сквозь ком в горле:

— Мам… тебе папу не жалко?

Мама смотрит на меня. Ее взгляд – все тот же лед. Но в глубине, кажется, мелькает что-то неуловимое. Усталость? Горечь? Она снова хмыкает, легким движением поправляя шарфик.

— Жалко у пчелки, — отвечает она легко, почти небрежно.

И разворачивается к отцовскому «мерсу».

— Твоя мама как всегда… — тянет Паша.

Отец все еще стоит там, прислонившись к машине, будто без нее рухнет. Мама подплывает к нему.

— Заплати за такси, — бросает она холодно, указывая подбородком на желтую машину, где сидит перепуганный таксист. — И оставь щедрые чаевые. Я этому бедному мужичку теперь в кошмарах буду сниться.

Она открывает заднюю дверь «мерса» и исчезает в его темном салоне. Отец судорожно хватается за карман пиджака, дрожащими руками достает толстый бумажник и почти бежит к такси, торопливо отсчитывая купюры.