Книга Предатель. Ты врал мне годами, страница 87 – Арина Арская

Агрессия и злость меня бы не пробила, но эта отчаянная любовь, которую решительно обнажила в себе и в наших детях Люба, полоснула меня глубоко и до самых костей.

Потому что над любовью у меня нет власти

Нет контроля.

У меня есть контроль только во лжи и жестокости. Врать, подчинять, откупаться и угрожать легко, а любить и быть честным — сложно. Так сложно, что кажется невозможным для меня, но Люба поверила, что я могу быть другим.

— Мне больно и стыдно, — выдыхаю и и закрываю глаза, — и я хочу сбежать от вас.

В мою глотку будто засунули раскаленный кусок стали, который я никак не могу сглотнуть.

И Люба права. Доминика — моя вина, которую один я был не в силах вынести, и мне помогли.

Помогли из-за любви.

— Если хочешь сбежать, то беги! — Света повышает голос.

— Не могу, — честно отвечаю и держу взгляд Светы, — потому что не хочу терять вас. Без вас кем я буду?

— Козлом, — шипит Света.

— Он и так козел, — замечает Аркаша.

— Другим козлом, — цедит сквозь зубы Света и всхлипывает, — тем козлом, которого я папой не назову.

— Я бы хотел, чтобы у нас все было иначе, — я переплетаю пальцы между собой в замок на столешнице, — но мне не изменить прошлого, а с будущим… — усмехаюсь, — я растерян.

Перевожу взгляд на Любу, которая тоже смотрит на меня:

— Ты его определяешь, — слабо улыбаюсь, — ты определяешь наше будущее.

Сколько же в моей жены силы и веры в светлое и хорошее, и без ее решительности и бесстрашия перед Доминикой, меня бы не ждало освобождение.

Да.

Она меня освободила от лжи, с которой я за все эти годы сросся в одно целое, и если бы не Люба, то я бы предпочел дальше лгать нашим детям.

Я бы нашел путь заткнуть Доминику и ее мать, но Люба отказалась мне подыгрывать в желании раскрыть Аркаше и Свете правду, в которой не стала накручивать ненависть и обиду.

Я бы так не смог, а Люба за всем моим обманом, эгоизмом, истериками пятнадцатилетней девочки и манипуляциями Кристины смогла увидеть детское одиночество.

Трагедию ребенка, которого никто не любил.

Я бы все так и оставил, но не Люба, потому что она не могла позволить моей душе с каждым новым днем терять искру за искрой человечности.

Мне больно, но я живой.

Мне больно, но я сейчас не один.

— Я повторюсь, — я не отвожу взгляда от Любы, — я бы без тебя был плохим человеком.

— Да к черту вас, — громко и отчаянно всхлипывает Света и выбегает из кабинета, накрыв лицо руками, — надоели…

— Мы пошли кофе пить, — вздыхает Аркаша и следует за сестрой, спрятав руки в карманы, — но мы тебя поняли, пап. Тебе стремно, а остальное оставим на маму.

Когда за Аркашей закрывается дверь, Люба вновь смотрит на меня и молчит.

Поправляет мой пиджак на плечах и заявляет:

— Продолжай. Я тебя внимательно слушаю.

— Я люблю тебя, — отчаянно заявляю я и резко замолкаю, будто это было мое первое в жизни признание.

— Я знаю, — Люба взгляда не отводит. — И детей ты наших любишь. Это я тоже знаю, но… —

делает паузу, — ты говорил, что-то про будущее, Богдан.

— Я не знаю какое оно будет… — едва слышно отзываюсь я. — Я не чувствую его… без тебя, Люба.

Молчит и немного хмурится, а у меня сердце то ускоряет бег, то замедляет. Руки — мокрые и холодные.

— Я не чувствую жизни без тебя, Люба.

— Очень красиво звучит, — прищуривается.

По телу прокатывается дрожь отчаянного напряжения. Я делаю признание за признанием, но она не верит мне.