Книга Предатель. В горе и радости, страница 59 – Арина Арская

— От потрахушек?

Я должна заткнуться. Должна, но не могу.

— Ей-богу, лучше бы трахались, Ляль, — глаза у Гордея безумные. — Вот честное слово, Ляль.

Что, блин, происходит?

Я опять ухожу в состояние «Стою на асфальте я в лыжи обутый. Толь лыжи не едут, толь я – долбанутый», и недоуменно моргаю.

Разворачивается, прячет одну руку в карман брюк и шагает размашисто к цветочному Аллы.

Его сторонкой обходят две испуганные девушки, а затем настороженно смотрят на меня, когда я я его растерянно окликаю, опешив на несколько секунд:

— Гордей!

Игнорирует меня.

— Тогда в чем смысл?!

Он останавливается, и я себя ловлю на мысли, что мне сейчас влетит по самое не балуйся, как наглой оборзевшей девочке-подростку, которая довела папу до нервного срыва.

Ничего подобного, как к старшей фигуре, я к Гордею раньше не испытывала, а сейчас я явно ушла на позиции младшего. Младшего, тупого и истеричного.

— То есть ты считаешь мои проблемы, — он разворачивается ко мне, — это потрахушки? В чем смысл? Все куда хуже обычных потрахушек, — делает передышку и продолжает уже на повышенных тонах, — мне надо было с кем-то поговорить! Посидеть на крыше! Покурить на кухне! Два уродливых человека, Лиля, встретились спустя года и оказалось, что только друг с другом можно быть теми, кто мы есть! Слабые, растерянные и одни! Одни в окружении кучи людей! Родственников, друзей, коллег!

Я молчу и перевариваю им сказанное.

— И самое забавное, что тебе по сути насрать на эти разговоры, — вглядывается в мои глаза, а его лицо так близко, что его выдохи пробегают по коже. — Насрать, лишь бы не сунул член в сиськи Веры.

Мне горько признавать, но он прав.

Я вижу, что кричит о своем одиночестве, о том, что для него беседы оказались куда интимнее, чем физическая близость, и что в перекурах с Верой он искал вовлеченность в его растерянность и раздражение, но меня волнует, по сути, лишь то, что он не трахался на стороне.

Я раньше была скрыта от самой себя под выученными, одобряемыми и навязанными эмоциями, а теперь я обнажена сама перед собой, как никогда прежде.

Гордей кричит, выпускает на меня часть одиночества, а я дышу легче, потому что он не совал в Верочку член.

Не унизил грязью, но он ведь так отдалился от меня в этих разговорах с Верой. Он открывал ей душу, искал утешение, а я стою и меня волнует лишь факт физической близости.

Возможно, я сломалась, и просто сейчас не могу испытывать часть эмоций, которая помогла бы проникнуться к разъяренному Гордею, который все ищет и ищет в моих глазах что-то.

Может, того, чего давно нет?

Любви?

Я его не люблю.

Эта мысль пронзает меня жестоко и резко, и я физически ощущаю ее. Накатывает дрожь страха, сильная тошнота, головокружение и жар вместе с ознобом.

— Лиля?

Я отступаю.

Это все бессмысленно, если любви нет.

Да насрать мне на Аллу, на мертвого свекра и его ноутбук, если я не люблю Гордея.

— Лиля?

С нелюбовью Гордея я бы смирилась, а со своим пустым сердцем, с которым я жила последние годы, нет.

Меня покачивает, в глазах все расплывается и Гордей тащит меня к скамье у тротуара под фонарем.

— Лиля, — вглядывается в мои глаза через несколько секунд, а потом громким окриком обращается к охраннику у машины. — Воды принеси! В темпе!

— Я тебя… — шепчу я, — я тебя… я тебя…