Книга Предатель. В горе и радости, страница 53 – Арина Арская

— Интересно, — хмыкает. — И как чай поможет, если мы с тобой, — смотрит на меня, — с резинками баловались?

Я немного приподнимаю подбородок и поджимаю губы.

— Или, — он щурится, — ты, Ляля, вещала ему, что у нас не получается, но мы стараемся? М? Он же вел с тобой разговоры о третьем ребенке, верно?

Я молчу.

— А ты, — он улыбается, — ведь во всех этих разговорах мастерски увиливала. Вероятно, ты не могла сказать моему отцу прямо, что тоже не хочешь третьего ребенка. Так?

— Он наседал, — шепчу я. — Сначала у меня выходило отмазываться, что пока не планируем, а потом… — замолкаю на секунду и честно признаюсь, — да, я говорила, что мы пытаемся. И…

— И что?

— И еще… до того, как мы начали стараться, я все на тебя скидывала, — взгляда не отвожу. — Ты не хотел, а я…

— Цветочек?

У меня губа дергается, и тихо отвечаю:

— Да, а я цветочек. Да. Я не могла взять и твердо сказать, что не хочу третьего ребенка, ведь тогда… — усмехаюсь, — перестала бы быть идеальной Лялечкой.

Отворачиваюсь и смотрю перед собой.

Гадко.

— Я подозревал, — сухо отзывается Гордей. — В твоем стиле.

— Вот как?

— А что нет?

Смотрим друг другу в глаза, и я хочу встать, уйти и опять зацепиться за свою обиду, но теперь некому жаловаться и не перед кем выставить себя жертвой.

— Да, — сдавленно отвечаю я. — В моем стиле. А что про твой стиль? М? Что не развелся со мной?

— Ну, знаешь, любил, — взгляд тяжелый, темный. — Да ты и сама сказала, что он наращивал свое влияние постепенно. И к тому же я привык с детства быть тем, кто недотягивает. Даже жену себе такую выбрал, чтобы недотягивать. По-моему, все закономерно, Ляль.

— Что изменилось? — задаю закономерный вопрос.

— Он стареть начал, Ляль, и начал терять навыки, — с тихим презрением цыкает. — Раньше если я огрызался, он затихал и заходил с другой стороны, а в последнее время он лез и лез. Вот я и цепляться начал. Я привык незаметным манипуляциям, к тонкой игре, в которой ты сначала говно, а потом сын, которым он гордится, а тут только говном был. Сломался отработанный механизм.

— Хотя, какое это теперь имеет значение? — прикладываю ладонь ко лбу.

Я сейчас ухожу от откровенного разговора, которого у нас давно не было. А были ли вообще между нами честные и откровенные беседы о том, какие мы внутри за внешним фасадом благополучия?

Сначала все смазывалось страстью, влюбленностью, а потом уже мы довольствовались своими ролями и под маски не заглядывали.

У нас же все хорошо.

Я лично вросла в свою маску “Цветочка”, и сейчас ее оторвали с кожей.

— Я думаю, пора к Аллочке заглянуть в гости, — Гордей встает, разминает шею, и его позвонки тихо похрустывают. Неторопливо идет к выходу и через несколько шагов оглядывается, — тебе разве не любопытно побеседовать с подругой?

На фоне белых стен он выделяется в реальности резкой и мрачной фигурой: высокий, широкоплечий, весь подтянутый и с правильной выученной осанкой, а внутри — неизвестно, что творится.

Замечаю, как одна из молодых медсестер кидает на него заинтересованный взгляд и скрывается в коридоре, прижав папку к груди.

Я почему-то уверена, что он не останется с Верой, но он обязательно встретит женщину, для которой он будет другим Гордеем. Не тем, кем он был для меня.

Это правда. Он был для меня не отделим от отца и его семьи, а теперь он вырвался из нее, и я без понятия, какой он на самом деле. Это теперь узнает другая. И отношения с ней он построит иначе.