Книга Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь, страница 42 – Арина Арская

Передо мной не бывший муж, а отец, который теряет своих детей. И который не знает, как с этим жить. И мне вместе с ним больно.

Я с усилием воли отрываю одну ладонь от подлокотника. Рука дрожит. Я протягиваю ее к его лицу и прижимаю к его щеке. Кожа горячая, обжигающая, будто он и правда в лихорадке. Он замирает, не отстраняясь.

Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как по моим щекам ручьем текут тихие, горькие слезы.

— А у тебя нет выбора, — шепчу я. — Тебе придется. Если ты не хочешь их потерять окончательно.

Моя ладонь на его щеке — это прикосновение к призраку нашего прошлого.

Это мое окончательное прощание с нашим прошлым.

В тишине комнаты, под треск огня, мы сидим и оба понимаем, что мы больше не муж и жена.

— И как мне быть, Поля? — сдавленно спрашивает Арсений. — Я сейчас хочу лишь кричать, всем угрожать, что никто никуда не полетит и к чертовой матери всех запер бы…

Я смеюсь, смахиваю слезы и отвечаю:

— Для начала ты должен вместе с Аришкой собрать ее чемоданы. Не я, не твоя мама, не Настя, а ты…

Арсений хрипло с надрывом выдыхает и накрывает лицо рукой:

— Я не смогу.

— А нет выбора, — я шмыгаю и прижимаю пальцы к мокрым от слез глазам в попытке успокоиться. — Готовься, будет много слез, но отпустить надо. С любовью, Арс.

Я стою в стороне и наблюдаю. Это всё, что мне остаётся. Наблюдать и ждать.

Воздух в зале вылета аэропорта Хитроу пронизан запахами моющих средств, чужими духами и едва уловимым запахом топлива.

Где-то надрывно гудит тележка с багажом, эхом разносятся объявления на английском языке.

Аришка горько плачет, уткнувшись лицом в грудь Арсения. Её маленькое тело сотрясают такие глубокие, раздирающие всхлипы, что кажется, оно вот-вот разорвётся.

Её розовый чемоданчик, такой яркий и наивный, брошен на пол. Яркое и насмешливое пятно среди унылой серости.

Широкие ладони Арсения с нежностью поглаживают по спине Аришку.

— Тише, солнышко, тише, — его голос — бархатный, глубокий шёпот. Он целует её в макушку, в мокрые от слёз виски, в заплаканные щёки. — Я буду звонить каждый день. Обязательно. И мы даже уроки будем вместе делать.

— Правда? — запрокидывает заплаканное лицо.

— Буде тебе еще и перед сном звонить, чтобы сказку рассказать. И ты мне звони. Хоть каждую минуту.

В нескольких шагах от них, у ряда холодных металлических сидений, стоит Полина. Она отвернулась, будто разглядывает расписание рейсов, но я вижу, как её плечи слегка вздрагивают, и как она быстрым, вкрадчивым движением смахивает с щеки предательскую слезу.

Она не рыдает, не привлекает внимания. Её горе — тихое, достойное, и от этого — ещё более невыносимое.

Павлик стоит ко всем спиной, его поза — сплошной протест. Руки глубоко засунуты в карманы чёрной куртки, плечи напряжены. Он зло и мрачно смотрит в стену, но я вижу, как он глотает воздух, как сжимаются его челюсти.

Он борется. Борется со слезами.

А мне… мне не грустно. Во мне бурлит ярость и ревность. Но я — актриса. Я должна сыграть свою роль до конца.

Я отвожу взгляд, делаю вид, что смахиваю непослушную прядь волос, и в это же мгновение с силой тру указательным пальцем под нижним веком. Кожа мгновенно краснеет, появляется влажное, неприятное жжение. Я тихо, прерывисто вздыхаю, заставляя голос дрожать. Надо, чтобы Арсений видел — мне тоже больно. Я — часть этой семьи. Я — страдаю.