Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 98 – Арина Арская

— А эти пятнышки у тебя откуда?

Я вся замираю. Воздух перестает поступать в легкие. Только глаза медленно-медленно расширяются, пока не начинают болеть от напряжения. Потом я скидываю с плеча свою сумку и в панике начинаю в ней копаться. Нахожу складное зеркальце. Кидаю сумку Герману, который тихо, с нарастающей тревогой спрашивает:

— Таня, что случилось?

Я с дрожащими пальцами раскрываю зеркальце, приподнимаю подбородок и начинаю вглядываться в свое отражение. В полумраке вечера я их почти не вижу, но мамины глаза никогда не ошибаются. Я меняю угол, ловя последний луч заходящего солнца.

И да. На коже, чуть ниже линии шеи, проступили едва заметные, но такие знакомые пигментные пятна. Мои верные спутники всех моих беременностей.

Я в шоке. В ужасе. Со щелчком захлопываю зеркальце, прижимаю его к груди и замираю, не в силах пошевелиться, уставившись на маму.

— Я ж говорю, — мама хмыкает, и в ее голосе слышится странная смесь укора и торжества. — Устроили какой-то бардак.

— Мама, этого не может быть, — шепчу я, и голос мой срывается. Криво улыбаюсь, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Это… это просто гормональный сбой! Может, климакс наконец-таки подступил?

— Так, немедленно мне объясните, что тут происходит? — Герман делает решительный, властный шаг вперед, заслоняя меня собой. Он смотрит на маму мрачным, требовательным взглядом, не терпящим возражений.

— Ути-пути, — мама смеется и вдруг расплывается в доброй, лучистой улыбке, глядя на него. — Какие мы грозные.

— Зинаида Алексеевна, я вас очень попросил бы… — медленно, сквозь зубы, выдыхает Герман, и я кожей чувствую, как его беспокойство нарастает и вот-вот обратится в настоящий гнев и раздражение.

— Танюшка твоя беременна, — мама хмыкает, ее взгляд скользит по его липкому от томатного сока подбородку. — Не знаю, от тебя, не от тебя, но она скоро снова будет мамой. — Она перехватывает спящую Бусю поудобнее, медленно разворачивается и вновь, не спеша, шагает по дорожке к дому. — Не зря мне Машка-то с десятого дома вчера накаркала добрых вестей.

Казанова вскакивает на лапы и бежит за ней, обреченно повиливая хвостом. Он не теряет надежды подружиться с этой суровой женщиной, которая уносит его красавицу в дом..

— Это… что получается… — выдыхаю я, глядя в пространство. — Я стану мамой… в сорок шесть лет? — Я медленно моргаю, все еще прижимая к груди холодное зеркальце.

— А я… в пятьдесят один… отцом, — вторит мне Герман, его голос звучит приглушенно.

Мы медленно, как в замедленной съемке, разворачиваемся друг к другу. Смотрим друг на друга широко распахнутыми, полными ужаса и неверия глазами. И синхронно, громко сглатываем.

— Господи! — рявкает с крыльца моя мама и оглядывается на нас. — Чего встали, как истуканы? Пошли в дом чай пить. И без возражений!

— Герман, — шепчу я, и губы мои дрожат. — Это… невозможно.

Герман резко, почти рывком, поддается в мою сторону. Он сгребает меня в охапку, прижимает к своей груди так сильно, что зеркальце выскальзывает у меня из пальцев и падает в траву. Он прижимается щекой к моему виску, и его шепот обжигает кожу.

— Как же я люблю тебя.

И тихо, как мантру, повторяет, пока мама заносит Бусю в дом, а Казанова почтительно ждет у порога:

— Люблю. Люблю тебя.