Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 17 – Арина Арская

Но это правда. Я идеально разделываю курицу, например.

— Вилка, ложка и нож, — повторяет Герман, — Танюша за минимализм за столом.

Я беру обычную вилку и с аппетитом втыкаю ее в нежное перламутровое мясо хвоста лобстера, отделяю смачный кусок и подношу ко рту.

— Мы в нашей деревне раков всю жизнь вообще руками ели, — говорю я с полным ртом, радостно жую. Мясо тает во рту, солоноватое, нежное. — И никому в голову не приходила идея их перед подачей разделывать и отрывать отдельно хвосты.

Отец Германа резко кашляет, поперхнувшись. Он хватается за хрустальный бокал с водой и делает большой глоток. Его лицо багровеет.

— Это… — он хрипит, отдышавшись, — это не раки, Татьяна. Это лобстеры. Атлантические.

Я обвожу всех медленным взглядом, тщательно проглатываю и смакую послевкусие.

— А на вкус как рак, — выношу я свой вердикт.

Рядом со мной Герман тихо хмыкает. Его плечо касается моего, и от этого прикосновения по телу разливается тепло.

Дочь Марго Анфиса медленно кладет свою вилку. Она прищуривается на меня, как кот на птицу.

— Высоко оценить нежное мясо лобстера могут лишь те, у кого развиты вкусовые сосочки на языке, — говорит она тихо. — Обычный человек, который привык есть жареную картошку с салом, конечно же, не увидит разницы между дешёвым речным раком и свежим морским лобстером.

Дрянь ты такая. Да за мою жареную картошечку с салом мой муж Людки душу готов продать, а Людка даже не ревнует по этому поводу, потому что она согласна: моя картошечка — пища богов.

Весело тычу зубчиками своей вилки в сторону возмущенной Анфисы.

— О, а вот сейчас бы я действительно не отказалась от картошечки с салом! — восклицаю я с искренним энтузиазмом. — После тяжелого рабочего дня это же самое то! Я люблю нажарить себе целую сковородочку, до хрустящей корочки, накрошить туда лучку свежего, грудинки соленой… — я закрываю глаза от наслаждения, вспоминая этот запах. — А сверху все это великолепие заполировать маринованными огурчиками. Объедение!

Сын Германа тяжело, с осуждением вздыхает и потирает переносицу.

— Папа, я даже стесняюсь спросить, — обращается он к отцу, но смотрит на меня, — где и как вы познакомились с этой… очаровательной, — он делает микропаузу, — Татьяной?

— Ооо! — не даю сказать ни слова Герману, махаю перед собой вилкой. — Я, я, я сама расскажу! И я расскажу, когда именно ваш папа влюбился в меня по уши!

Герман рядом ухмыляется. Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моей мочки уха. Его дыхание, теплое и с легким ароматом моря щекочет кожу.

— Мне даже самому интересно, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Когда именно я, по-твоему, влюбился в тебя?

Я откидываюсь на спинку стула, обвожу взглядом их лица — надменные, скептичные, любопытные. Внутри зажигается маленький, но очень озорной огонек. Ну, держитесь, аристократы. Сейчас тетя Таня вас развлечет.

Я мечтательно вздыхаю, кладу свою ладонь поверх могучей руки Германа, лежащей на столе.

Его кожа теплая, чуть шершавая, а под ней я чувствую напряжение. Он — готовый к бою хищник, а я… я сейчас его хозяйка. Хозяйка его сердца.

Пусть и понарошку, но все равно приятно.

— А у нас с вашим папой все случилось так, как во всех этих глупых романтических книгах, — говорю я томно, переводя взгляд с мрачных детей на самого Германа.