Книга Развод. Вспомни, как мы любили, страница 45 – Арина Арская

Юра медленно моргает, выдергивает из нагрудного кармана платок, встряхивает, уничижительно глядя на меня, и выплевывает в платок разжеванный воск.

— Ну и козел же ты, — сворачивает платок и откладывает в сторону. — Я апплодирую твоему козлячеству стоя.

— Ты в следующий раз спрашивай, что ты собираешься сожрать, Юр, — взгляда не отвожу.

— Справедливо.

Кладу перед ним мешок с небольшими тонкими веточками и бутылочку клея:

— Сделай из этого десять деревьев. Сантиметров по десять.

Затем поднимаю с пола пакет с глиной.

— Мы сейчас реально будем заниматься детской поделкой?

— Ага.

— А поговорить?

— Ну, говори, — закатываю рукава рубашки и вываливаю на картонку влажную глину. — Говори и делай деревья.

— Серьезно?

— Да, Юра, — вновь поднимаю взгляд. — Я очень серьезен. Палочку к палочке приклеивай. Потом покрасить вату и прилепить к веточкам. Все охренеть как серьезно.

— Понял, — Юра высыпает веточки на стол. — Господи, Вить, у меня аж сердце куда-то в трусы закатилось и не выкатывается обратно. Злющий, как черт.

— Это я еще не злой.

— То есть у меня есть шанс сегодня найти смерть в твоей квартире, если не справлюсь с заданием?

— Тормози со своими шутками.

— Ясно, — Юра обиженно шмыгает и подхватывает две веточки. — А вообще, как дела, Вить?

— Кота, подумываю завести.

— Чего?

— У сильного независимого мужика должен быть кот, — разминаю глину.

— Ясно… Ну а кроме кота… как дела? Как там новая любовь? Лямур-тужур? — делает паузу. — Отымел ты ее нет?

— А почему тебя так волнует этот вопрос, — сминаю глину в пласт и поднимаю взгляд.

— Ну а о чем говорить мужикам еще? О бабах.

— Нет, я ее не отымел, — спокойно отвечаю я.

Юра откладывает веточки, откручивает крышечку от бутылька с клеем, подозрительно на меня поглядывая, а потом задает вопрос:

— А что так?

— Любишь ты копаться в грязном белье, Пастух, — хмыкаю я. — Своего нет?

— Мое знакомое и родное. Все пятна знаю.

— Думаешь, у меня грязные трусы повкуснее?

— Определенно, Вить, — выливает немного клея в крышечку, макает одну веточку и прикладывает ее к веточке потолще. — Ты другой. Знаешь, раньше было модно называть некоторых детей индиго, — переводит на меня взгляд. — Ты у нас мужик-индиго.

Леплю конус и приклеиваю его к картонке.

— Ты мне так и не ответишь?

— Не увидел целесообразности в соитии с лямур-тужур, — подхватываю пакет с песком. — Что тут непонятного?

— Что?

— Что слышал, — засыпаю песок в вулкан через узкое отверстие. — Лень одолела после бокала красного.

— Не понял.

— В воспоминания ушел, — откладываю остатки песка и лезу под стол за красным порошком.

Состав простой. Краситель, сода, лимонная кислота.

— В какие воспоминания?

— В такие, где жирные чебуреки из ларька, — перевожу взгляд на Юру, — были куда вкуснее сраной фуагры с черной икрой, а квас из ржавой бочки раскрывался таким букетом, который не раскроется в бутылке с Монтраше.

— С этим согласен, — Юра кивает. — Только я не чебуреки любил. А пирожки с картошкой. Так и не могу найти тех самых. И никто приготовить не может, Вить. Да я за эти пирожки бентли бы отдал. Господи… да что там! Я бы сердце свое вынул и вложил в эти руки, если бы…

Он замолкает и смотрит на меня, не моргая:

— Вить, да я после этого пирожка и компота с песочком был бы готов умереть.