Книга Не нищая жена, страница 212 – Денни Смит

Четверо мужчин подхватили носилки — двое с одной стороны, двое с другой, выпрямились, подстроили шаг. Они несли его осторожно, ступая по грязи медленно, боясь сделать лишнее движение. Носилки чуть покачивались, и каждый раз, когда они наклонялись, Эмили замирала, боясь, что сейчас они опрокинутся, что он упадет, что все усилия пойдут прахом.

Доктор шел рядом, одной рукой придерживая саквояж, другой — край носилок, следя, чтобы они не перекосились. На лице его была сосредоточенность человека, который делает свое дело в условиях, далеких от идеальных, и не позволяет себе ни секунды сомнения.

Она все-таки шла рядом, не приближаясь, но и не отставая, готовая в любой момент помочь. Босая нога в тонком чулке скользила по грязи, но она не чувствовала ни холода, ни острых камней, ни веток, которые попадались на пути.

Носилки уложили на мягкое сено. Кто-то подложил под голову свернутое одеяло, кто-то накинул сверху еще одно, сухое, привезенное из дома. Доктор взобрался следом, поставил саквояж в ноги, нашарил внутри склянку с нашатырем — ту, что уцелела, — и сунул ее в карман, на случай, если понадобится привести пациента в чувство в дороге. Он взобрался следом, не дожидаясь, пока носилки закрепят, и снова склонился над Джозефом, проверяя пульс, дыхание, поправляя одеяла, чтобы они не сбились в дороге.

— Миссис Эттвуд, — он поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах, усталых, покрасневших от усталости и быстрой скачки, в запавших, обведенных тенями глазах было что-то, что позволило ей надеяться на благополучный исход, — Он жив. Я сделаю все, что смогу. Но очень многое будет зависеть от вашего мужа. А теперь, — он повернулся к Дэниэлсу, — трогайте. В поместье. И осторожнее на ухабах, Бога ради. Если будет трясти, пусть кто-нибудь держит ему голову.

Телега медленно, тяжело тронулась с места. Колеса заскрипели, врезаясь в мокрую грязь, лошади натянули упряжь, фыркнули. Эмили сделала шаг следом, но ноги подкосились — колени подогнулись, тело, выдержавшее столько за этот вечер, наконец отказалось слушаться, и кто-то подхватил ее, не давая упасть. Вернуться в поместье верхом она уже не смогла бы.

— Я сяду с ним, — проговорила она. — Помогите мне, пожалуйста.

Ее подхватили, приподняли, передали на телегу. Она опустилась на колени рядом с носилками. Взяла его руку — холодную, неподвижную, с посиневшими ногтями — и прижала к своей щеке. Пальцы ее дрожали, губы дрожали, все тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, но она не отпускала.

— Я здесь, — прошептала она, склоняясь к самому его лицу, чтобы он услышал, чтобы сквозь тьму, в которой он был, до него долетел ее голос. — Я с тобой. Я не уйду. Слышишь? Я здесь.

Он приходил в себя несколько раз — на короткие, мучительные мгновения, выныривая из темноты, и тут же жалел, что вообще очнулся. Все тело превратилось в один сплошной клубок боли. Правая рука горела огнем, ребра отзывались острой вспышкой при каждом вдохе, шея деревенела, стоило только попытаться повернуть голову. Но хуже всего была нога — там боль жила своей собственной жизнью. Она пульсировала, перетекала, накатывала волнами, то затихая, то снова вгрызаясь, и не было от нее спасения.

Тогда он стонал, и тут же чьи-то заботливые руки подносили к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и еще чем-то горьковатым.