Книга Не нищая жена, страница 198 – Денни Смит

Зачем? Какой в этом смысл?

Увести скот — понятно. Продать, зарезать на мясо — выгода. Поджечь сарай — месть. Выйти и ударить ножом в спину, если уж совсем неймется, — по злобе. Все это понятно, все это — человеческое. Грязное, подлое, жестокое — но человеческое.

Он насмотрелся подобных сцен в детстве. И никто никогда не устраивал театрализованных представлений из мести. Достаточно было пырнуть ножом в темном переулке или дать по роже.

А здесь? Какая-то бессмыслица….

Здесь не было ни выгоды, ни мести, ни злобы. Здесь был только первозданный ужас. Кому и зачем это нужно?

Человек так не делает. Это что-то другое. То, для чего нет имени. То, чего не должно быть.

Волна паники зародилась в центре и начала расползаться по нему едкими потоками ужаса. Он всматривался по сторонам, одновременно желая и боясь увидеть тень, о которой говорили пастухи. Вдруг ему казалось, что он рассмотрел что-то в чаще. Руки механически натянули поводья.

Дув под ним всхрапнул, дернулся, и Джозеф, потеряв равновесие, едва не свалился в грязь. Он вцепился в гриву, прижался к мокрой, горячей шее коня, чувствуя, как бьется его сердце — так же часто, так же испуганно, как и его собственное.

И это вдруг отрезвило его. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время поддаваться панике. Он устал, поэтому и лезет в голову всякая ерунда.

— Глупости, — сказал он вслух, пытаясь перекричать шум ветра и дождя. Голос прозвучал хрипло от долго молчания. — Это все глупости.

Он попытался вернуться к рациональному. К тому, что умел лучше всего: анализировать, раскладывать по полочкам, искать объяснения. Это всегда спасало. В Сити, в переговорах, в спорах с конкурентами. Холодная голова, четкий расчет решат любую проблему.

Человек. Никакой это не дух. Духи не боятся ни топора, ни ружья, ни людей. Это был всего лишь человек с ломом и тупым ножом, с которым и управляться-то не умел. Кто-то, кому нужно было, чтобы Холт и его пастухи сидели по углам и тряслись от страха. Кому это выгодно? И кто не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обставить все с такой маниакальной тягой к театральщине? Зачем такие сложности? Кому было нужно, чтобы Холт с пастухами не смогли разобраться сами и ждали хозяина, который наведет порядок.

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала — одна овца. Потом — две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался — и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот — делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца — проба пера. Вторая — закрепление навыка. Третья — финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой — и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.