Книга Трофей из преисподней, страница 48 – Александр Тамоников

Он был одет, как и многие местные мужики, в выцветшую, пропотевшую косоворотку, штаны и мятый пропыленный пиджак. Его лицо, небритое и покрытое дорожной пылью, было таким же, как и лица беженцев или тружеников, которые возвращаются с поля. Из вещей — лишь холщовая сумка через плечо, где под полотенцем лежала краюха хлеба и несколько вареных картофелин. Его главный инструмент — тяжелый ТТ — торчал сзади за брючным ремнем. В боковых карманах пиджака две полные обоймы.

Если бы не немцы на противоположной окраине села, то оно бы казалось мертвым. Кое-где были раскрыты настежь двери, на пыльной улице валялась разорванная и распотрошенная пуховая подушка. Тут и там пустые консервные банки с чужими шрифтами и обрывки советской газеты, растоптанные сапогом. Изредка из-за ставней на Когана смотрели чьи-то глаза — испуганные, затравленные. Он прошел дальше, к колодцу-«журавлю», где надеялся узнать что-то, но возле него никого не было. Коган остановился. Тогда выходить на открытое пространство не стоит.

И тут Борис заметил старика. Тот сидел на завалинке покосившейся хаты и не двигался, словно изваяние. В его неподвижности была такая горечь, что Коган почувствовал ее физически, как холодный камень под сердцем. Подойдя ближе, он увидел, что старик смотрит не перед собой, а в сторону, где у плетня лежала мертвая собака. Это был здоровенный лохматый кобель. Подсохшая кровь говорила сама за себя. Наверняка собаку вчера пристрелили гитлеровцы, когда шли грабить по дворам.

— Доброго здоровья, дед, — позвал Коган, останавливаясь на почтительном отдалении. — Нельзя ли воды испить?

Старик медленно перевел взгляд на незнакомца. Глаза мутные, слезные, но в них тлела незатухающая боль и гнев. Он молча смотрел на Когана, потом поднялся, опираясь рукой о завалинку, и вошел в дом. Вернулся сразу, неся мятую алюминиевую кружку с водой.

— Пей. Вода чистая. А здоровья нетути, — глухо ответил старик. — Никакого.

Коган сдвинул на затылок пропыленную кепку, взял двумя руками холодную кружку и неторопливо сделал несколько глотков. Вода была ледяная, живительная.

— Твои ушли? — спросил старик, вглядываясь в него.

— Мои далеко, — уклончиво сказал Коган. — А здесь что случилось?

Старик кивнул в сторону собаки и сказал с болью в голосе:

— Трезора пристрелили. Сволочь германская. Трезора моего.

Голос старика дрогнул, и он замолчал, сжав корявые, трясущиеся руки. А потом, ухватившись за плетень, наверное, чтобы руки не дрожали, стал рассказывать. Как в село вошли немцы, как напились, пошли по хатам тащить что ценное или съедобное. Зашли и к нему. Пес зарычал, и немец убил его. Пес взвыл и рухнул, заливая кровью пыльную землю двора.

— Он… он на руках моих и издох, — прошептал старик, и по его щекам поползли редкие, жгучие слезы. — Двадцать лет вместе… И не ребенка, не жену хоронить мне, а его… Все же душа живая, да еще больше человек, чем другие.

Коган молча слушал, и внутри у него все сжималось. Он видел много смертей, но эта, такая простая и такая бессмысленная, вдруг показалась ему чуть ли не самой безжалостной, как олицетворение всего того зла, что пришло на эту землю. Убить собаку. Убить верность.

Потом старик, словно очнувшись, добавил:

— Искали тут одного человека. Ученого. Геолога, сказывали. Грозились, ежели не найдут, с утра всех детишек в клуб согнать и расстрелять. Так и кричали: «Киндер! Киндер!» — Старик вытер лицо рукавом. — Бабы хотели спрятать ребятню в погреба, в балку увести… А он, ученый-то, видно, прослышал. Сам пришел к ним, к фашистам. Сказал: «Я тот, кого вы ищете. Отпустите детей». Его и увели. А нынче поутру и увезли куда-то на машине.