Книга Трофей из преисподней, страница 44 – Александр Тамоников

Во дворе соседа, немощного старика, с цепи рвался огромный, лохматый пес. Верный сторож, видя чужаков, рванул с цепи с таким ревом, что перекрыл все звуки. Он ощетинился, глаза налились кровью, пена летела с оскаленной пасти. Один из немцев, недолго думая, вскинул карабин. Резкий, сухой выстрел пробил полуденную духоту. Пес взвыл, подпрыгнул и забился в пыли, заливая кровью вытоптанную землю. Дед, стоя на крыльце, беззвучно шептал проклятия, сжимая свои старческие, трясущиеся кулаки.

А потом началась бойня. Из хлевов и сараев доносилось пронзительное взвизгивание. Это стреляли в свиней, единственную надежду на пропитание на предстоящую зиму. Выстрелы, хрюканье, предсмертные хрипы. Не стреляли только в кур — за ними гонялись, смеясь, пытаясь поймать за ноги. Смешиваясь с пылью, летели перья. Тушки еще трепетали, когда их швыряли в кузова грузовиков.

Самые ценные трофеи — сало, соленья, мед, самотканые холсты — летели туда же. Солдаты работали быстро, сноровисто. Они не улыбались, но и не злобствовали. Это была рутина. Один, рослый фельдфебель, нашел в подвале большую бутыль с самогоном. Он отхлебнул прямо из горлышка, крякнул от удовольствия и поставил сосуд в свою коляску. Другой сдернул со стены яркий, расшитый рушник — память о чьей-то любви и труде — и обернул им шею, вытирая пот.

Некоторые грузовики, битком набитые награбленным добром, тронулись, уезжая из Сергиевского. На улицах стоял несмолкаемый детский плач, пахло порохом и кровью. Немцы, расположившись на постой, разводили костры, разогревали тушенку и громко разговаривали, не обращая внимания на мертвую тишину в домах, в которых попрятались перепуганные до ужаса люди. Они вошли не как воины, а как саранча, оставив после себя не руины, а выпотрошенную, обескровленную жизнь, где от последней надежды осталась лишь горькая полынь на губах да безответный шепот молитв, унесенный знойным ветром донской степи.

Сосновский провел языком по сухим губам. Все это время он шептал ругательства, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Он вдруг схватил за локоть лежавшего рядом Буторина, когда в село въехала черная автомашина.

— Штабной, — кивнул он на легковой «хорьх», остановившийся у крыльца сельсовета.

Из машины вышел офицер в заломленной фуражке, высокий, сухой. Он что-то коротко сказал второму офицеру, помоложе, и тот побежал. Солдаты засуетились, послышались отрывистые лающие команды. Вскоре на улицах раздались крики, звуки ударов. Немцы сгоняли людей. Сначала нехотя, испуганно, подгоняемые штыками, на площадь выползли старики, женщины, дети. Они сбились в кучу, как стадо перед грозой. Солнце безжалостно било в их бледные, осунувшиеся лица.

Офицер встал на подножку машины. Звучал его голос, металлический и четкий, хотя слов разобрать было нельзя. Потом он что-то крикнул солдатам.

И случилось то, от чего Сосновский похолодел и сердце ушло в пятки. Двое егерей вразвалку вошли в толпу и выдернули оттуда двух мальчишек. Один, лет семи, в рваных штанишках, заревел, упираясь. Другой, постарше, смотрел на немца широко раскрытыми, не моргающими глазами.

— Матери их… — прошипел Михаил, судорожно сжимая автомат. — Что они делают?

Буторин молча положил ему на руку свою, жилистую и тяжелую. Его лицо было каменным. А на площади немецкий офицер снова заговорил, и на этот раз Сосновский услышал и разобрал его слова, переведенные крикливым переводчиком. Они долетели до деревьев обрывками: «…профессор геологии… скрываете… дети… расстрел… село… сожжем…»