Книга Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко, страница 90 – Ника Мур

— Глядите, мужики! — Савельев, этот недорезанный олигарх местного разлива, подпрыгивал на месте, размахивая кочергой. — Медведь-то у неё прикормленный! На ленточках бесовских держится! Она ж нас всех в лешаков превратит! Сами видите — дым зеленый, глаза у Марфутки светятся, а Настьку она в погребе заперла, кровь невинную цедит!

«Сам ты цедишь, Савелий Иванович, — подумал я, и из моей пасти вырвалось низкое, вибрирующее рычание. — Рябиновую наливку втихаря за сараем цедишь, а тут честных зверей оговариваешь».

Толпа мужиков — человек двадцать, не меньше — топталась в паре саженей от крыльца. В руках у них были вилы, косы и топоры. Вид у них был решительный, но ровно до того момента, пока я не переступал с лапы на лапу. Снег под моим весом хрустел так, будто я ломал кости их сомнениям.

— А ну, назад! — Мария Викторовна вышла на крыльцо, протиснувшись под моим локтем.

Она выглядела… ух, как она выглядела. Волосы растрепаны, щеки горят, в глазах — такой ледяной бизнес-драйв, что даже у меня, медведя, шерсть на загривке встала дыбом. Она не кричала, она чеканила слова, как монеты.

— Савельев, у тебя что, в лавке товар закончился, раз ты решил на чужую собственность митинговать прийти? — Она уперла руки в бока. — Какое «жечь»? У меня на этот объект страховка не оформлена, а за порчу имущества я тебя по судам затаскаю! Иван, покажи им наши аргументы!

Я понял команду. Я выпрямился на задних лапах, задевая макушкой притолоку. Рев, который я выдал, удивил даже меня самого. Это не было просто «р-р-р». Это был звук обрушивающейся лавины, смешанный с воплем оскорбленного достоинства.

Толпа синхронно сделала три шага назад. Кузьма уронил топор и перекрестился.

Но Савельев был не из трусливых, когда пахло убытками.

— Не бойтесь, мужики! Это морок! Нас много, а она одна! И зверь её — просто шкура крашеная! Гляди, у него бантик! Какой это медведь? Это шут гороховый! Бей ведьму!

И тут из дома донесся тонкий, испуганный вскрик.

Настенька!

Мой медвежий слух уловил дребезг стекла в задней комнате. Кто-то из подельников Савельева — скорее всего, Митяй-проныра — решил, что пока все смотрят на фасад, можно совершить несанкционированный вход через тылы.

В моей голове словно что-то щелкнуло. Инстинкты «альфа-самца», о которых твердила Мария, вдруг сплелись с чем-то очень человеческим. С тем чувством, когда ты готов отдать последнюю рубаху (или последнюю шкуру), лишь бы та, что пахнет ромашкой и добротой, не плакала.

Я бросил пост. Плевать на Савельева. Плевать на теплицу.

Я развернулся и, круша косяки, ввалился в избу. Мария Викторовна что-то крикнула мне вслед — кажется, «Иван, нарушение регламента!», но мне было всё равно. Я несся через горницу, снося табуретки и путаясь в юбках перепуганной Мамани, которая забилась под образа.

В задней комнате Настя прижималась к стене. Перед ней, выставив вперед грязные руки, стоял Митяй. Он уже успел запрыгнуть через окно и теперь жадно тянулся к корзине с клубникой, которую Настя закрывала собой.

— Отдай, девка! — шипел Митяй. — Всё одно сожжем всё! Дай хоть ягодку попробовать перед смертью-то!

Настя молчала, только слезы катились по её чистым щекам.

Я не стал рычать. Я просто шагнул из тени. Митяй обернулся, и его лицо приобрело цвет свежевыбеленной печки.