Книга Секретарь дьявола, страница 111 – Кристина Римшайте

— Не это! — раздражённо поморщилась, удивляясь себе. — Как ты меня назвал?

— Рыжик, — удивлённо ответила вместо парня Света.

— Ры-жик, — протянула я, касаясь собственных губ. Сердце гулко забилось и отозвалось болью. Что-то странное со мной творилось, но я не могла понять что.

Вроде моя привычная жизнь: университет, газета, редакция, друзья, мои фотографии…

— Принеси мне альбом и мелки, — попросила вечером у матери. От больницы уже воротило. Слабость не желала меня покидать: по утрам было особенно тяжко.

— Рисовать? — удивилась Валентина Ивановна. — Но ты ведь не умеешь, — словно извиняясь, произнесла мама.

Безразлично пожала плечом, откинувшись на подушки. Меня уже перевели из реанимации в терапию: здесь не было столько аппаратов, зато был простенький телевизор, в который я окуналась с головой.

— Разве это остановило многих великих художников? — иронично поинтересовалась, следя за перемещениями старика Тома по плоскому экрану.

— Ох, дочь! — усмехнулась мама. — Узнаю тебя прежнюю. А то знаешь… я уже волноваться начала за своего Рыжика.

Внутри всё похолодело и оборвалось. Сжала слабыми пальцами одеяло, проклиная свой тупой мозг. Эта падла упустила что-то важное, я просто уверена в этом!

— Не называй меня так, — тихо произнесла. — Мне неприятно…

Мама дёрнулась, как от удара, но промолчала. В такие моменты она старалась просто быть рядом, за что ей огромное спасибо.

Когда мама уходила домой, я снова погружалась в кристаллический мир телевидения и смотрела его даже ночью, если не приходила противная медсестра и не выключала моё «лекарство». Тогда возвращались гнетущая пустота и всепоглощающее одиночество. Я вертелась из стороны в сторону, не в силах уснуть. И ведь так странно: в голове нет ни единой мысли, но словно я потеряла важную часть себя.

В общем, возращение из комы меня мало радовало. Может, действительно просто последствия? Посттравматический синдром, как говорит врач?

А вскоре мне принесли заказанный альбом и мелки. Я садилась на широкий подоконник палаты и начинала рисовать. Бездумно выбирала цвета, а пальцы сами решали, какие штрихи наносить на белый лист. Я до последнего не могла понять, что рисую и почему — с такой одержимостью?

— Это невероятно! — воскликнула мама, держа в руках портрет мужчины с волосами, присыпанными пеплом, и глубокими тёмными глазами. — Ты ведь никогда не рисовала! Это чудо! — мама не верила своим глазам.

— Он красивый, — сказала она чуть позже, когда эмоции улеглись, но я видела, как мама тревожится. Внезапные художественные способности дочери совсем не обрадовали мать, а после её ухода пришёл врач.

— Надо сделать ещё пару тестов, — мягко произнёс мужчина. — Мало ли мы что-то упустили.

— Я хочу домой, — бесцветным голосом произнесла я, глядя в окно, за которым нехотя просыпалась ранняя весна. А в душе завывала вьюга. Но самое ужасное, что я хотела домой, но не в трёхкомнатную квартиру на Сенной, а в какой-то другой дом, неизвестный мне.

— Рано ещё говорить о доме, Алёна Валентиновна, — добродушно возразил врач. — Ваша мама волнуется, да и мы тоже.

— Это просто рисунок, — сдерживая злость, произнесла я.

— Был повреждён мозг. Мы должны тщательно всё проверить. Вы же не хотите умереть от внезапного инсульта?

Я могу умереть от одиночества и разрыва сердца, но не от инсульта, грустно подумалось мне. От моего апатичного состояния и ощущения надвигающейся депрессии мне становилось только хуже.