Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 4 – Иман Кальби

Он стоял неподвижно. Смотрел во двор. И в этой неподвижности было столько силы, что воздух в комнате казался тяжелым, как перед грозой.

— Шахбан... - голос мой прозвучал хрипло, чуждо.

Он обернулся не сразу. Сначала повернул голову, потом развернулся весь. И я увидела его лицо. Спокойное, непроницаемое. Только на скуле — розовый след свежего ожога. И глаза. Тяжелые, темные…

— Очнулась, — сказал он негромко. Голос низкий, с хрипотцой. — Как себя чувствуешь?

Я попробовала пошевелиться. Ноги отозвались болью, но не адской, не той, что жгла в сарае. Опустила взгляд — они были замотаны белой тканью, аккуратно, умело. Руки тоже. Под бинтами чувствовалось прохладное, влажное — какая-то мазь.

— Жить буду, — прошептала я и вдруг истерически всхлипнула. — Ты... ты зачем? Ты же мог сгореть. Руки твои...

Он глянул на свои ладони, сжал их в кулаки, разжал. Легкая гримаса боли скользнула по лицу и исчезла.

— Заживет, — коротко бросил он.

Я открыла рот, чтобы спросить, что теперь будет, но в этот момент снаружи донесся шум. Голоса. Резкий, знакомый до тошноты, голос. Истеричный, пьяный, требовательный.

— Где она? Где моя жена? Я требую! Шахбан! Брат! Выходи! Это мой дом! Моя семья!

Муса.

Кровь отхлынула от лица. Сердце, только начавшее успокаиваться, забилось в диком паническом ритме. Он вернулся. Он приехал от своей оперированной красотки и теперь требовал меня.

Я не помнила, как вскочила. Боль в ногах исчезла, утонула в животном ужасе. Я сползла с кровати, упала на колени, поползла к Шахбану. Вцепилась в его ноги, чувствуя сквозь ткань брюк жар его тела.

— Не отдавай! — закричала я, задыхаясь от слез. — Шахбан, умоляю! Не отдавай ему меня! Отпусти меня, я уйду, мне ничего не нужно, я пешком уйду, в Москву, куда угодно, только не отдавай ему! Они меня сожгут! Снова!

Я билась в истерике, колотилась лбом об его колени, не видя ничего, кроме черной бездны возвращения в тот дом, в тот сарай, в тот ад.

Сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, как пушинку. Шахбан держал меня на весу, глядя прямо в глаза. Лицо его было страшным. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Глаза почернели.

— Тихо, — сказал он, и голос его прозвучал так, что я замерла, повиснув в его руках. — Слышишь? Тихо.

Он опустил меня обратно на кровать, бережно, словно я была стеклянной. Накрыл пледом, одернул его край. И выпрямился.

— Он твой муж, — сказал Шахбан ровно. — И он ничего не знал. Эти дуры сами решили учинить самосуд… За что уже наказаны.

Последние слова он почти выплюнул. В них была такая горечь, что я на мгновение перестала дышать.

— Он никогда ничего не знает, — сказала я, давясь от отчаяния, глядя куда-то в сторону. Сейчас он по адату вернет меня мужу… А разве это не точно так же- быть сожженной заживо?! Я все эти три года уже горю! — Не знает, как они со мной обращаются... Не знает, что его сестра — змея. Не знает, что творится в его собственном доме.

— Почему ты молчала? — вдруг спросил он, резко поворачиваясь ко мне. — Я глава рода. Ко мне могла прийти. В любой день. В любой час. Почему не пришла?

Я задохнулась от неожиданности. К нему? Прийти?

— К тебе? — вырвалось у меня горько. — Муса не разрешал мне в комнату заходить, даже на стол накрывать, если ты был в доме. Если ты приходил на обед — меня отправляли в кухню, к дальней прислуге. Он ревновал...