Книга Встретимся в полночь, страница 86 – Брианна Борн

Я выжата как лимон. Слишком измотана для новых откровений.

Может быть, именно поэтому, когда Страт пересекает сцену своим небрежным уверенным шагом, который, как я теперь знаю, появился после многолетнего притворства, что он принадлежит миру, из которого не вышел, у меня такое чувство, что это моесердце выходит на сцену.

Его первая песня звучит бодрой рысцой, пальцы живо стучат по клавишам, как гарцующий пони в цирке. Он хорош. Невероятно хорош. Публика поддерживает его с первого аккорда.

И волосы у него буйные. Отвлекающие, прыгающие в такт сложным, каскадным ритмам. Я ужасно за него переживаю, хотя сам он не подает признаков волнения. Я бросаю взгляд на трех судей, сидящих за столом в нескольких рядах позади меня, их лица освещены маленькими лампочками.

Зрители одобрительно хлопают, и я тоже. Это было хорошо? По лицам судей ничего нельзя прочитать.

Страт ерзает на скамье, растягивает шею и разминает пальцы. Я вздрагиваю: другие участники были немного более… почтительны. Но, похоже, что им было не так весело, как Страту.

Он знает, где я сижу: он сам выбрал место и взял для меня билет, но он не смотрит в мою сторону.

Я ругаю себя за то, что подумала, что он будет смотреть. Ему нужно сосредоточиться. Это важное событие. Денежный приз в две тысячи долларов.

Вторая мелодия начинается с робкого, задумчивого напева. Вопрос, за которым следует ответ. На этот раз он покачивается. Закрывает глаза. Музыка наполняет людей эмоциями. Мы слепо следуем за ней, и сердцебиение замедляется в такт мелодии, сочиненной столетие назад.

Когда в воздухе повисает последняя нота, я задерживаю дыхание. Зал замирает. Страт неподвижен, все еще склонившись над клавишами. Последняя нота разносится в воздухе, а затем затихает. Это мгновение всех потрясло, и потом раздались аплодисменты.

Только тот, кто хорошо его знает, мог бы уловить, как напряглась его спина. Как резко он выдохнул. Когда Страт встает, чтобы поклониться, он прижимает костяшки пальцев к глазам, и я понимаю, что он плачет.

О, боже мой.

У меня внезапно заныло все тело. Это чувство совсем не похоже на захватывающее возбуждение влюбленности. Тоска по Олли, Остину, Дину… все это было поверхностно и почти смешно. А вот это…

Это ранит.

Откровение поражает с новой силой. Любовь – это не когда кто-то открывает тебе дверь, заказывает столик в ресторане или даже приглашает на танец в холодной, выложенной плиткой ротонде.

Любовь – это сочувствие другому человеку, когда ему больно.

Это значит ощущать, как твое сердце разрывается из-за него, и желать, чтобы его печаль растворилась.

Я люблю Страта Мэдигана.

Снова.

Следующий день кажется другим. Он более яркий, краски более насыщенные. Я трепещу от вчерашнего откровения, меня переполняют чувства, которые занимают все пространство в моем теле. Но как бы сильно я ни хотела поехать куда-нибудь – куда угодно, лишь бы со Стратом, – я знаю, что мне нужно провести несколько часов в больнице.

Когда я добираюсь туда, я замираю на пороге. Интересно… после вчерашней встречи с Айеми – может быть, я смогу это сделать. Может быть, я смогу заставить себя посмотреть.

Я делаю глубокий вдох и захожу в палату.

Я побеждаю желание скользнуть взглядом мимо Кади и пойти прямо к своему креслу у окна. Она худее, чем была раньше. Мышцы, которые она с таким трудом заработала в волейбольной команде, ослабевают. Я накрываю ее руку своей. Я не в наушниках, поэтому меня ничто не отвлекает. У нее слишком холодная кожа, но я знаю эту руку. Это та рука, которая держала меня на похоронах нашей бабушки, та, которая билась со мной на пальцах в машине, когда нам было скучно в долгих поездках, та, которая каждый день передавала мне записки на уроках английского в первом классе старшей школы. Когда мы проходили Шекспира, в одной из них было написано: