Книга Проклятье снова между нами, страница 106 – Ульяна Муратова

Когда мы наконец были готовы, вышли в грязевую зону, отгороженную от соседних деревянными щитами. Вроде и озеро хорошо видно, и есть ощущение некоторой приватности. Ноги увязали в тёплой грязи, и было немного щекотно. Я хихикнула, хлюпая по ней ногами. Ощущение такое, будто встаёшь в жидкую, существенно остывшую, но пока ещё тёплую кашу, в которой, кстати, периодически попадаются какие-то комочки.

— Если бы эта каша была ещё немного подгоревшей снизу, можно было бы подумать, что это я её приготовила.

Дервин улыбнулся:

— Не наговаривай на себя. Вкусную ты кашу варишь. Я пробовал.

— Ещё хочешь? — щедро предложила я, зачерпнув ладонью грязи погуще, а потом взяла и кинула ею в него.

На застиранном сером полотне рубашки появились первые пятна, а Дервин так картинно оскорбился, будто не собирался сейчас прямо в эту грязь сесть…

— Сама напросилась! — радостно объявил он и попёр на меня, широко расставив руки.

Я азартно завизжала и принялась от него убегать, скользя по глинистому дну. Он, конечно, поймал меня почти сразу, макнул в грязь по самую шейку, а потом обхватил руками и долго, с чувством целовал.

Я прислонилась к его пока чистому плечу щекой и, улыбаясь, призналась:

— Как же мне хорошо с тобой! Просто невероятно хорошо!

— Ты моя необыкновенная, — снова поцеловал меня он.

Было так странно это слышать. Разве можно быть дефективной для всех и при этом необыкновенной для кого-то одного? Видимо, можно, потому что Дервин не лгал. Я готова была поклясться на жизни, что он говорил правду.

Смеясь и дурачась, мы пробултыхались в грязи ещё добрый час и поначалу не собирались уходить, но тут в соседней кабинке появилось шумное семейство: громогласная мать и трое детей, старший из которых ломающимся фальцетом через фразу тянул:

— Мам, ну хва-а-атит!

— Что «хватит», что «хватит»? — отзывалась та. — Я тебе говорю: надень рубашку.

— Мам, ну хватит! Тут не холодно, а она прилипнет к телу противно.

— Так неприлично в одном белье расхаживать! Чай не дома!

— Мам, ну хва-а-атит! Тут никого, кроме нас, нет!

На этом месте Дервин громко и чрезвычайно выразительно кашлянул, а я захихикала.

Соседи ненадолго притихли, но минут десять спустя пошло-поехало по новой. Мать семейства всё время что-то хотела от сына, а сын всё время хотел, чтобы от него перестали чего-то хотеть, и векторы у них никак не совпадали.

— Пойду поплаваю немного.

— Не ходи далеко!

— Мам, ну хва-а-атит! Тут неглубоко.

— Кому говорили про течения?

— Да это детские пугалки, — беспечно отозвался парень и наконец появился в поле нашего зрения.

Щуплый, с торчащими костлявыми лопатками и острыми локтями-коленками, составляющими примерно две трети его телесной массы. Оставшуюся треть составляла лохматая светлая голова, слишком большая для такого тщедушного тельца.

— Не ходи глубоко!

— Мам, ну хватит! Я по пояс! — противным голосом протянул он и закатил глаза.

— Вот так матери рожают их в муках, а они потом через губу разговаривают, — цокнула я, неодобрительно наблюдая за подростком. — Знал бы он, сколько я бы отдала, чтобы со своей мамой поговорить хотя бы раз. Я уже почти не помню её голос.

Дервин обнял меня крепче и поцеловал в единственное оставшееся более-менее чистым место — в нос.

— Мне очень жаль, что ты так рано потеряла родителей. И не представляю, каково пришлось Брену. Если бы я сейчас остался единственным опекуном Альтары, я не стал бы длить бесполезные мучения и просто сразу сошёл бы с ума.