Книга Как ко мне сватался Ветер, страница 46 – Даха Тараторина

— В одном положении. Я хочу избавиться от тебя так же, как ты от меня…

Ну что за идиот?! Я ударила его в плечо.

— Хочешь избавиться! Вот именно! Вы все просто хотите от меня избавиться! Я сломанная игрушка, разменная монета! Мною расплатились! Отдали тому, кому я даже не нужна! Да лучше бы меня забрал твой отец!

Ветер выпрямил руки, позволяя мне упасть.

— А-а-а-а!

Но прежде, чем я размозжила голову о камни, вновь подхватил и плавно опустил на землю.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Темные глаза его сверкали похлеще молний, неотвратимо спускающихся к нам по склону. – Он убийца, садист и мерзавец. Он мучил мою мать, пока она была ему нужна, а как только… Когда ему наскучило, выбросил. Вот она в самом деле стала ненужной игрушкой, а ты… ты…

— Что я? Ну? Говори!

Гроза догнала нас и окутала мокрой пеленой. Дождь полил ровными прямыми струями, рубашки прилипли к телу. А Полох так и стоял, глядя в сторону и не в силах произнести то, о чем мы оба почти догадались. Я закричала:

— Я не нужна тебе! Никому не нужна! Почему я не нужна даже тебе?!

Его волосы облепили голову, капающие с них бусины воды затекали в ворот, очерчивая ключицы. Полох рванул на себе рубашку и повернулся спиной. Метка на ней горела алым, а когда соприкасалась с влагой, от нее поднимался пар, как от раскаленного железа.

— Да потому что я связан с этими проклятыми горами точно так же, как ты связана со мной! Я здесь в клетке! И ты освободиться можешь, а я… Я навсегда останусь здесь, как цепной пес!

— Тогда освободи меня и страдай дальше один, чтобы никто не смел отбирать у тебя это право!

Разорванная рубашка тряпкой повисла на его смуглых плечах, а буря трепала ее, как знамя поверженного города.

— Именно это я и пытаюсь сделать, – выдавил он.

Дождь смешивался со слезами. Где заканчивалось одно и начиналось другое, уже не разобрать. Казалось, соленые струи льются из низких облаков, рыдающих вместе со мной.

— Мама не ждала меня. Прогнала, потребовала вернуться к господину. Но господину я тоже не нужна…

Полох скинул ставшую бесполезной рубашку, подлетел ко мне и сжал предплечье:

— Да, не нужна! Не нужна, слышишь?! Убирайся прочь из этих гор и из этого города! Убирайся!

Он болезненно впился в мои губы, укусил и на мгновение отстранился, точно кто-то оторвал его от жертвы. Потом впихнул меня в пещеру, бросил на оставленные там плащи и навис сверху.

— Я освобожу тебя прямо сейчас! – прорычал он.

Капли с его волос стекали мне на грудь, а ладони, горячие и нетерпеливые, шарили по телу. Секунда промедления стоила многого – воспоминания о губах Хмеля, таких желанных, таких невозможно близких. Губы Полоха были на вкус такими же, как губы моего танцора… Я прильнула к нему в тщетной попытке дождаться тепла и заботы. Ветер запустил пальцы в мои растрепанные волосы, нелепо повторяя свадебный ритуал, расплетая прическу невесты.

— Подожди! – пискнула я.

— Сама же сказала: ты не нужна мне! Забирай свою свободу и катись на все четыре стороны!

Его губы опустились ниже, прильнули к груди, ладони стиснули бедра… Так жарко! Я зажмурилась… И не сразу поняла, почему через мгновение стало холодно и одиноко. А когда открыла глаза, увидела, что Полох сидит спиной ко мне, обхватив колени, а метка его медленно затухает.