Книга Пышка. Большая ошибка, страница 5 – Ольга Коротаева

Вся моя злость мигом испарилась, сменившись каким-то липким, неприятным холодком под ложечкой. Уезжает? Завтра? Я невольно оглянулась. Лёша стоял один, отмахнувшись от друзей, и смотрел мне в след с такой тоской, что у меня снова заныло где-то в районе солнечного сплетения.

Дальше вечер пошёл по классическому сценарию: тосты «за учителей», танцы под Меладзе и попытки Галки Соколовой выведать размер моей зарплаты. Но в итоге мы с Лёшей оказались на террасе. Наедине.

* * *

Наблюдение Светы № 3: Если жизнь вдруг начинает напоминать финал турецкого сериала — со звёздами, покаянием и роковыми обстоятельствами — немедленно ущипните себя за самое мягкое место! Обычно это помогает вернуться в реальность до того, как вы совершите самую большую глупость в истории человечества.

На террасе было прохладно. Саратовская весна — она такая: днём солнце, вечером — ледниковый период. Но я не уходила. Я стояла, опершись на кованые перила, и смотрела на тёмную полосу Волги.

— Я ведь тогда, в школе… Правда дураком был, Свет.

Лёшка подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем услышала голос. Он нежно, почти невесомо провёл большим пальцем по моему плечу, там, где заканчивалась газовая шаль. По коже пробежал табун мурашек величиной со слона. А Рогожкин продолжал, и голос его вибрировал прямо у меня в затылке:

— Уши горели, когда пацаны ржали. «Светка-баржа», «смотри, палуба трещит»…

Из зала донёсся взрыв хохота и первые аккорды «Младшего лейтенанта». А здесь, в синеве первоапрельского вечера, реальность сузилась до размеров этой террасы. От Лёши пахло табаком, кожей и унылой мужской безнадёгой. И ещё — гвоздикой. Тот самый запах, который я ненавидела и обожала одновременно.

— Ты ведь тоже смеялся, Рогожкин, — я попыталась включить режим «Снежная Королева», но получилось слабо. — Не помнишь? Хохотал до икоты, когда я тебе записку с признанием в учебник физики подложила.

Лёша опустил голову, рассматривая носки своих не самых новых туфель. Его кадык судорожно дёрнулся.

— Мне было стыдно перед ребятами, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. — Сейчас понять не могу, почему так себя вёл. Дурак. Малолетка. А на самом деле смотрел на тебя и думал… «Какая же Света красивая».

Внутри меня всё завибрировало, как айфон на беззвучном режиме. Пятнадцать лет я строила карьеру, покупала шмотки в ЦУМе и училась язвить так, чтобы собеседник хотел застрелиться, и всё ради чего? Чтобы сейчас, от одного его «красивая», превратиться в лужицу ванильного пломбира на солнцепёке?

— Сложно в это поверить, — я машинально поправила шаль. — Ах, да! Первое апреля же… Розыгрыш? Сидоров подговорил?

— Какое, к чёрту, первое апреля, Света?! — он вдруг, схватив за плечи, резко развернул меня к себе. — Посмотри на меня. Мне завтра в часть. Понимаешь? Повестка — вот она. Я не знаю, вернусь ли. И я не хочу уходить туда, зная, что я — последний трус, который так и не признался женщине, которую любил всю жизнь.

Он дышал часто, прерывисто. В лучах фонаря его лицо казалось высеченным из камня — резким, честным, отчаянным.

— Столько баб было, Светик… Две жены, куча подруг… И всё не то. Всё какое-то искусственное, пластмассовое. А тебя увидел — и будто домой вернулся. В то время, когда всё было по-настоящему. Выходи за меня. Прямо завтра.